Страница 178 из 182
— Помню, — сказал я тихо.
Такое не забывается. Ни одного дня из тех четырёх месяцев.
— Пап, а ты знаешь, как я тогда себя чувствовала?
— Честно? Нет. Я думал, что вы там в безопасности, а остальное меня в тот момент не интересовало.
— Вот именно, — сказала Алиса. — А мне было четырнадцать, и меня вывезли из школы посреди года в страну, где я не знала ни одного человека и ни одного слова.
Она говорила спокойно, но я видел, как у неё побелели пальцы на ручке сумки.
— Вы с Катей нам объяснили, что это отпуск. Мы, конечно, поверили, потому что дети верят во что угодно, если это говорят спокойным голосом. А потом я увидела в твоём чемодане билеты в один конец и поняла, что никакой это не отпуск.
Она усмехнулась.
— Я четыре месяца каждый вечер ждала звонка. И каждый раз, когда телефон звонил, у меня останавливалось сердце, потому что я думала: вот сейчас скажут, что тебя больше нет.
Я стоял и молчал, потому что говорить было нечего.
Я тогда действительно вывез их. Быстро, грамотно, через третью страну, сняв дом в хорошем районе, с охраной и школой в двух кварталах. Я всё сделал правильно.
И ни разу за эти четыре месяца не подумал о том, что четырнадцатилетний человек каждый вечер боится звонка.
— А потом я вернулась, с гулянки а там ты — сказала Алиса.
— Помню.
— Помнишь, какая?
Ещё бы я не помнил.
— Ты тогда на меня посмотрел, — сказала она. — Ты ничего не сказал. Вообще ни одного слова. Ты просто посмотрел.
— Алис...
— Пап, я до сих пор помню этот взгляд. Мне было так страшно и так стыдно, что я тогда себе поклялась: больше никогда в жизни я не создам ему ни одной проблемы. Ни одной.
Она помолчала.
— Вы же тогда из-за меня чуть не развелись.
— Это не из-за тебя.
— Из-за меня. Катя плакала и говорила, что не справилась. Что ты доверил ей нас, а она провалила твоё доверие.. Я всё слышала.
Я отвернулся и посмотрел на соседний участок, где старушка в маске поливала цветы из пластиковой бутылки.
Всё правда.
Я тогда сорвался. Не на Алису, на Катю. Я ей высказал всё, что думал: что я там, в Москве, каждый день хожу по лезвию, что я в тот период спал с оружием под подушкой, а они здесь, в идеальных условиях, у моря, в безопасности, и единственное, что от них требовалось, — это чтобы ребёнок нормально проучился четыре месяца.
Я это сказал в запале. Я это сказал уставший и злой.
Я не знал, что за стеной стоит четырнадцатилетняя девочка и берёт из этого разговора пожизненный вывод.
Причём заметьте, что она из него взяла.
Не «папа несправедлив». Не «папа накричал на маму». Не «взрослые сами виноваты», хотя именно так было бы правильно и честно.
Она взяла: это из-за меня.
Дети вообще устроены так, что любую войну взрослых записывают на свой счёт. Им так проще: если виноват я, значит, я могу это исправить. А если виноваты они и мир просто так устроен — тогда всё, тогда держаться не за что.
Поэтому ребёнок всегда предпочтёт быть виноватым, чем беспомощным.
И потом носит эту вину лет двадцать, аккуратно, никому не показывая.
А родители в это время уверены, что у них растёт на редкость покладистый и беспроблемный ребёнок.
— Так что нет, пап, — сказала Алиса. — Когда ты через шесть лет пришёл ко мне с университетом, я даже не думала спорить. Я обрадовалась. Мне нужна была земля под ногами, и ты мне её дал.
— И ты об этом жалеешь?
— Не жалею. Это правда.
Она посмотрела на меня прямо.
— Я поехала и жила самостоятельно Я научилась жить без вас. Я доказала себе, что я не декоративная дочка богатого папы. И я там встретила Андрея, а это, если ты вдруг забыл, вся моя дальнейшая жизнь, двое детей и ваш с ним фонд.
— То есть оно того стоило.
— Это стоило того, — согласилась Алиса. — А вот стоило ли это четверти миллиона долларов — нет.
Она сказала это очень просто, без нажима, как констатируют погоду.
— Не стоило, пап. За четыре года я не полюбила ни одного предмета из того, что учила. Ни одного. Я всё сдавала, у меня были хорошие оценки, преподаватели меня хвалили, и я всё это время чувствовала себя человеком, который очень старательно делает чужую работу.
— Тогда какая твоя?
И вот тут она впервые за весь разговор улыбнулась.
— Не знаю.
— То есть как не знаешь?
— А вот так. Не знаю, пап. Мне тридцать, у меня двое детей, и я честно не знаю, какая работа моя.
Она пожала плечами.
— И знаешь что? Да и пошло оно.
Я, кажется, не сумел скрыть лицо, потому что она засмеялась.
— Пап, не делай такие глаза. Я не в депрессии и не в кризисе. Я просто перестала считать, что обязана найти какое-то великое предназначение.
Она кивнула в сторону машины, где Андрей вытаскивал из багажника коляску, одновременно удерживая Ивана за капюшон.
— У меня есть муж, которого я люблю. Двое детей. Семья, которая, несмотря на всё, что за последние полгода произошло, до сих пор живёт в одном доме. И бабушка,.
Помолчала и добавила:
— Я довольна, пап. Я по-настоящему довольна. И это не смирение, это другое.
— А ты? — вдруг спросила она.
— Что я?
— Ты сейчас спросил меня, чего я хочу. Хорошо. А чего хочешь ты?
Я открыл рот и не нашёл, что сказать.
Не потому, что нечего было ответить. А потому, что всё, что приходило в голову, было про других людей.
Чтобы девочки нормально доучились. Чтобы Алиса с Андреем встали на ноги. Чтобы Катя начала жить заново. Чтобы Серёга наконец занялся своей астмой. Чтобы все были живы и в тепле.
А про себя не было ничего. Пустая строка.
— Вот и я о том же, — сказала Алиса, глядя на меня. — или , ты вот например Полину спрашивал?
— Спрашивал, — сказал я. — Один раз. На той неделе.
— И?
— Мне сказали: дом в Норт-Чикаго, лужайка, сад и два велосипеда.
Алиса расхохоталась. Громко, на всё кладбище, и тут же зажала рот рукой.
— Поля?
— Поля.
— Она мне нравится, — сказала Алиса, отсмеявшись. — Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что она единственная в этом доме, кто с тобой разговаривает как с человеком, а не как с конструкцией.
— А фонд?
— А фонд — это хорошо, — сказала она серьёзно. — Только не по той причине, о которой ты думаешь.
— По какой?
— Деньги у нас и так есть. А вот то, что доля оформлена на меня и что решения принимаю я, даёт мне спокойствие. Простое такое, женское.