Страница 177 из 182
Глава 12 Отцы и дети
Я родился девятого июня шестьдесят девятого года. 09.06.69.
Ленка всегда смеялась, что я самый Близнец из всех Близнецов на свете — даже в цифрах даты рождения у меня были одни сплошные двойники и перевёртыши.
Мой день рождения всегда был её днём. Она наотрез отказывалась отпускать меня на работу, заставляла оставаться дома и с самого утра закармливала тортами, которые пекла сама. Причём одним тортом всё никогда не ограничивалось — однажды она испекла целых четыре штуки. На каждом из них из крема были выведены цифры, и мы спорили, что там написано: девять или шесть, смотря с какой стороны посмотреть на тарелку.
Мы сидели в обнимку на диване, включали музыку или видео и часами смотрели на совсем ещё маленькую Алису. Слушали, как она смешно гугукает в своей кроватке, скручивает крошечные кулачки и только-только начинает плакать, а Ленка тут же подхватывает её на руки, прижимает к груди и зарывается носом в её пуховые волосы.
А потом её забрали. Жестоко, быстро и страшно.
После этого мой день рождения перестал быть праздником. Он превратился в скорбный ритуал: каждый год девятого июня я забирал совсем ещё маленькую Алису, и мы ехали на кладбище. Покупали цветы, молча стояли у могилы, смотрели на холодный гранит.
Когда в моей жизни появилась Катя, она начала ездить с нами. Катя искренне любила Алису, изо всех сил пыталась поддержать её, отогреть, быть рядом в этот тяжёлый для нас обоих день.
Время шло. Алиса росла и постепенно забывала маму — детская память милосердна, она заглушает боль, оставляя лишь туманные обрывки. Потом у нас с Катей родились девчонки, наши близняшки, Настя с Аней. Дом снова наполнился детским смехом, хлопотами, пелёнками и суетой... и всё чаще, всё неприметнее для остальных я стал ездить на кладбище один.
Парадокс, но с годами я всё чаще ловил себя на мысли, что уже смутно помню живое лицо Лены. И ведь зря над камином у нас всегда висел её большой портрет — холст и краски не передают мимики, движения, тепла. Это лишь застывшая копия, а не человек.
Но её торты, её смех, ту крем-шестёрку, неотличимую от девятки, и тот самый последний тёплый день я буду помнить всю жизнь.
И вот теперь, девятого июня, у меня под крышей была новая Леночка.
И в этот день рождения я снова ехал на кладбище. Только на этот раз — больше не один.
В машине со мной были три поколения женщин. Ленина мама — постаревшая, тихая, глядящая в окно с застывшей в глазах грустью, все эти годы хранящая память о своей ушедшей дочери. Алиса — взрослая, уверенная, держащая на руках свой собственный маленький мир. И новорождённая Леночка, тихо сопевшая в тёплом кружевном конверте.
Три поколения женщин ехали к той, которая осталась жить лишь в моей памяти да в подрагивающих воспоминаниях своей матери. Алиса почти не помнила её лица, а для малышки всё это пока было лишь неизвестным, шуршащим листьями миром.
Мы стояли перед памятником под шумящими от летнего ветра берёзами. За последние годы я привык приезжать сюда в полном, вымораживающем одиночестве:А сегодня всё было иначе.
Ленина мама осторожно положила живые пионы на гранит, провела сморщенной ладонью по камню и тихо, почти беззвучно прошептала: — Смотри, Леночка... Смотри, кто к тебе приехал.
Алиса подошла ближе, чуть накренилась над оградой и аккуратно показала дочку портрету той, другой Лены. И в этой звенящей кладбищенской тишине, пропитанной запахом хвои и нагретой солнцем земли, крошечная Леночка вдруг вздохнула во сне и высвободила из конверта маленький, тёплый кулачок.
Я стоял чуть позади, и смотрел на них трёх.
я почувствовал не глухую, рвущую душу боль от несправедливости бытия, а светлую, глубокую тишину. Боль ушла, уступив место спокойствию
Лена не исчезла бесследно. Она просто вернулась к нам — вв Алисе, в тёплом сопении своей внучки, в этом бесконечном круговороте жизни, перед которым бессильны любые биржевые катастрофы, время и сама смерть
Баба Таня осторожно взяла у Алисы маленькую Леночку на руки и тихо отошла дальше по тенистой аллейке, воркуя и что-то ласково шепча малышке, которая только сладко щурилась на пробивавшиеся сквозь берёзовые листья лучи солнца.
А у меня в голове со вчерашней ночи крутились слова Полины.
«А ты у них хоть раз спросил?»
Место для такого разговора, конечно, было выбрано с блеском. Но, с другой стороны, если бы я ждал подходящего места, я бы, как обычно, не спросил никогда.
Я повернулся к дочери.
— Алис. Мне надо у тебя кое-что спросить. Понимаю, что место не то. Но мне это правда важно.
— Да, пап? — она подняла брови. Мой тон её удивил.
— Твоя учёба. Твой факультет. Вся эта история.
Я помолчал, подбирая слова, и потом решил не подбирать.
— Скажи мне честно. Ты тогда пошла учиться туда, куда сама хотела? Или тебе было всё равно, а я пришёл с чековой книжкой, расписал твою жизнь на пять лет вперёд, и ты просто согласилась, чтобы я отстал?
Алиса замерла.
Она смотрела на меня секунды три, потом перевела взгляд на портрет матери. Как будто искала там поддержки или разрешения.
И заговорила. Тихо, без обиды, без упрёка, тем ровным голосом, каким люди говорят вещи, которые обдумывали годами.
— Пап. Мы никогда тебя ни о чём не просили.
— Почему?
— Потому что ты всегда приходил с готовым ответом.
Она подняла на меня глаза.
— Ты не спрашивал, чего мы хотим. Ты приносил готовый мир. Приносил и ставил перед нами, вот так, целиком.
Она показала руками, как ставят перед человеком что-то тяжёлое.
— Как бетонную плиту. Уже залитую, уже застывшую, уже с арматурой. Всё продумано, всё оплачено, все риски посчитаны.
— И что в этом плохого?
— Ничего. Только нам всем казалось, что если кто-нибудь скажет «нет» или попробует сделать по-своему, эта плита рухнет. И раздавит всё вокруг. И тебя в первую очередь.
Я молчал.
— Пап, ты не понимаешь, — она чуть подалась вперёд. — Ты был для нас не отцом. Ты был конструкцией, которая держит крышу. С конструкцией не спорят. Её берегут.
Потому что я всю жизнь был уверен, что они меня не просят, потому что им ничего не нужно.
А выяснилось, что они меня не просили, потому что боялись меня сломать.
— Но если ты спрашиваешь именно про меня, — сказала Алиса, — то тут дело даже не в тебе. Тут дело в Аргентине.
Я поднял на неё глаза.
— Помнишь, мы прожили там четыре месяца? Когда ты воевал с дядей Аркашей.