Страница 176 из 182
— Ты всегда будешь стоять у него за спиной. Всегда, Игорь. Не полгода. Не пока тебе интересно.
— Буду, — сказал я. — Я буду рядом.
Она кивнула и уже потянулась выключить камеру, но вдруг остановилась.
— Игорь. А ты правда думаешь, что он меня любит?
Я не стал спрашивать, о ком она.
— Уверен, — сказал я.
Экран погас.
Я сидел в темнеющем кабинете и думал о том, что мир этот устроен, в общем, довольно глупо.
Женщина с деньгами, влиянием и мозгами строит карьеру, ворочает милионами и выигрывает у мужиков на их собственном поле. А всё, что ей на самом деле нужно, — это чтобы один старик один раз сказал ей четыре слова.
И он их не скажет. Потому что не умеет, потому что его самого так растили, и потому что в его картине мира любовь — это не слова, а трастовый фонд, открытый на её имя в день, когда ей исполнилось восемнадцать.
Обиды, полученные в восемь лет, вообще не стареют.
Стареет только человек, который их носит.
Сзади меня обвили руки.
Полина обняла меня за шею и прижалась со спины, и я почувствовал, какая она горячая. Она всегда горячая, у неё температура тела, по-моему, на градус выше, чем у всех остальных людей.
— Если эта белоснежная ещё раз будет звонить тебе в таком виде, — сказала она мне в ухо, — я её убью.
— В каком виде?
— В таком.
— Она сидела в кресле и плакала.
— Вот именно, — сказала Полина.
Я засмеялся.
— Не надо её убивать. Она наш клиент.
— Клиент, — повторила она с очень характерной интонацией. — У тебя все женщины в мире либо клиенты, либо семья.
Она обошла кресло, села ко мне на колени, взяла моё лицо в ладони и повернула к себе, так что её тёмные глаза оказались в двадцати сантиметрах от моих.
И спросила совершенно серьёзно:
— Ты за всех волнуешься и всегда говоришь людям правильные вещи. Всем. Ей. Кате. Андрею.
— И?
— А сам ты так делаешь?
— В смысле?
— Ты сказал Элизабет: иди и делай, что хочешь. Ты сказал Кате: живи заново. Ты сказал Андрею: вот тебе дело, расти. Ты им всем объяснил, чего они хотят на самом деле.
Она чуть наклонила голову и посмотрела мне прямо в глаза:
— А своих дочерей ты хоть раз спросил, чего они хотят? Ты хоть раз дал им понять, что они могут делать всё, что захотят? Не лететь в этот твой Принстон через океан, не соответствовать твоим идеальным планам, а просто... выбрать то, к чему лежит их собственное сердце?
— Я сейчас...
И осёкся.
Потому что ответить было абсолютно нечего.
Я сидел, держал её за талию и пересчитывал в голове
. Я вытащил бывшую жену из реанимации. Я выдернул дочерей из Москвы. Я решил что Принстон не задумавшись, а нужен ли ей вообще этот Принстон. Я отдал зятю фонд с тридцатилетней историей и посадил дочь его контролировать. Я заплатил за всех, решил за всех и всё рассчитал за всех.
И ни разу, ни одного раза за все за этине спросил собственных девчонок, чего хотят они сами.
Я решал, что им нужно. Это ведь совсем другой глагол.
Спросил я только у одного человека — вот у этой женщине, которая сейчас сидела у меня на коленях. Спросил, где она хочет жить. И немедленно получил в ответ Норт-Чикаго вместо Лейк-Фореста, чем был совершенно сбит с толку.
Значит, я знал, что так можно. Просто с собственными детьми не считал нужным это делать.
Я ведь ровно тот самый старый Морган
Тот, про которого я полчаса назад рассказывал Элизабет. Который дал дочери всё, прописал каждый шаг, но ни разу не спросил её саму, потому что был свято уверен, что и так лучше всех всё знает.
Я делаю то же самое. Каждый день, всю дорогу, обеими жизнями.
Я строю, покупаю, вытаскиваю, оплачиваю и защищаю. А спросить и сказать вслух: «Делай то, что хочешь именно ты» — нет, это у нас не предусмотрено конструкцией.
Разница только в том, что старику Моргану восемьдесят с чем-то и переделать его нельзя.
А мне пятьдесят один.
— О чём думаешь? — тихо спросила Полина.
— О том, что ты сейчас мне сказала одну вещь, за которую люди платят психологам по двести долларов в час.
— Значит, ты мне должен двести долларов.
— Я тебе должен намного больше.
Она улыбнулась и опустила голову мне на плечо.
Я сидел в темнеющем кабинете, смотрел на прохладное окно и думал, что завтра, прямо с утра, надо будет пойти и задать три коротких вопроса.
Насте и Ане: девочки, а вы-то сами чего хотите? Не для меня, не для семьи, не для галочки — а для себя? Можно не учиться в Принстоне, если не хочется. Можно вообще всё.
Кате: чего хочешь ты?
Алисе можно не задавать. Алиса, если чего-то хочет, сообщает об этом сама, громко и с юридическим обоснованием.
Правда, от этих вопросов есть один побочный эффект, который меня, честно говоря, пугает больше любого биржевого обвала.
Когда человека спрашивают по-настоящему и разрешают ему всё, он может ответить правду.
А правда почти никогда не совпадает с тем золотым замком, который ты для него уже построил.