Страница 160 из 182
Внутри у меня неприятно похолодело.
Не от мистики. От простой арифметики: я действительно говорил. Несколько раз. И каждый раз потом объяснял это чутьём, опытом и здравым смыслом.
— И что ты ответила?
— Что ты иногда говоришь странные вещи. Особенно про будущее.
Я отвёл взгляд к окну.
— И что твоя тётя?
— Она сказала: не спрашивай его, откуда он знает
Я посмотрел на Полину.
— И ты хочешь задать мне этот вопрос?
— Нет.
Она сказала это тихо и очень твёрдо.
Теперь давайте я объясню, что на самом деле произошло, потому что мистики тут ровно ноль.
Тётя-мамбо в Норт-Чикаго — женщина, которая тридцать лет каждый день разговаривает с людьми, пришедшими к ней со своей бедой. Это профессия. Она смотрит на человека и за минуту считывает то, что он сам про себя рассказывает лицом, руками и паузами.
Ей привезли фотографию. Но вместе с фотографией к ней пришла ее племяница, которая до этого явно рассказывала про меня не один вечер. И на вопрос «сколько ему лет» получила ответ, по которому можно строить что угодно.
Дальше дело техники. Сказать «он старше, чем выглядит» — это безошибочный ход, потому что так можно сказать про любого мужчину за сорок, у которого была тяжёлая жизнь. Спросить «он говорил о том, что ещё не случилось» — тоже безошибочный: любой мужчина хоть раз в жизни что-нибудь угадал, и женщина это обязательно вспомнит.
Всё это называется красивым словом «проницательность», а на деле является хорошо отработанным ремеслом. Я такое видел и в той жизни, и в этой, и в исполнении гораздо более дорогих специалистов, которые вместо карт и свечей используют слайды и слово «стратегия».
С Мариной ещё проще.
Она не пророчица. Она человек, который знал меня тогда, когда я только начинал вторую жизнь.
Представьте себе картинку со стороны. Ей двадцать. Мне восемнадцать. И этот восемнадцатилетний ведёт себя как мужик, который всё уже видел. Не суетится. Не хвастается. Не боится того, чего боятся все вокруг. И, главное, его невозможно удивить, потому что он и правда знает, чем кончится.
Странно было бы, если бы она этого не заметила.
Я объяснил это Полине, спокойно и по пунктам.
Она выслушала. Кивнула.
— Может быть, — сказала она. — Только Марина добавила ещё одну вещь.
— Какую?
— Что она много лет не могла это объяснить. А сейчас увидела тебя в коридоре и поняла. Она сказала: только теперь его глаза наконец совпали с его возрастом.
Я промолчал.
Что тут скажешь. Объяснение у меня было и на это. Человек в пятьдесят один после четырёх суток без сна выглядит ровно так, как выглядит, и глаза у него в этот момент совпадают с чем угодно.
Но вслух я это почему-то говорить не стал.
— Глупости, — сказал я. — Она не видела меня больше двадцати лет.
— Может быть, — опять согласилась Полина.
И тут же, без перехода:
— Ты знаешь, почему она ходит с палочкой?
— Нет.
— Пять лет назад она попала в аварию. Муж погиб на месте. У неё была клиническая смерть. Её собирали по кускам, в бедре стоит эндопротез,не удачный и врачи не думали, что она снова будет ходить.
Я молчал.
— И она сказала мне ещё кое-что, — Полина смотрела мне прямо в глаза. — Что это расплата. За то, что тогда она тебя оттолкнула. Ты хотел её спасти, а она не позволила.
Вот здесь я почувствовал, как во мне поднимается злость.
Не на Марину. На саму эту конструкцию.
Потому что нет никакой расплаты. Есть пьяный или уснувший водитель, есть скорость, есть встречная полоса и есть законы физики, которые работают одинаково для праведников и для мерзавцев. Женщина, которую собрали по кускам, не заслужила ничего. Ей просто не повезло.
А вот когда человек начинает объяснять собственную беду наказанием за поступок двадцатилетней давности, это значит, что человеку очень плохо и он ищет хоть какой-то порядок в том, в чём порядка нет.
— Я, если честно, даже рад, что она тогда оттолкнула, — сказал я.
— Почему?
— Потому что иначе я бы не встретил Катю.
-Катю, которая в итоге нашла себе другого мужчину- тихо сказала Полина
- Катю, которая подарила мне Аню и Настю-зло сказал я
Обе эти фразы про одного и того же человека, и обе абсолютно правдивы, и они прекрасно уживаются .
— Поля, — сказал я. — Давай заканчивать. Я во всю эту бредятину не верю и тебе не советую.
— Давай, — согласилась она.
И сразу добавила:
— Только Катя говорила, что ты забрал её жизнь. И что дышать свободно она начала только сейчас. Мне девочки рассказали.
Я встал и отвернулся к окну.
Знаете, что такое избалованный ребёнок? Это человек, который в своей избалованности перестаёт видеть то, что у него есть.
Поверьте мне как человеку, который в одной из своих жизней ночевал там, где ночевать нельзя, и считал, на что хватит денег до конца недели. Тот, у кого над головой нет крыши, а в животе пусто, думает ровно о двух вещах: о доме и о еде. Ему некогда искать виноватых, у него нет на это ресурса.
А тот, у кого крыша есть всегда, еда есть всегда и проблем нет вообще, рано или поздно начинает маяться дурью. И ищет, кто виноват в том, что ему скучно.
Он, мятежный, просит бури.
Классик, между прочим, это заметил до меня, и с тех пор ничего не изменилось.
Я сказал это вслух. Тихо, почти себе под нос.
Полина долго смотрела на меня.
— Ты сейчас говоришь как наши старейшины, — сказала она наконец. — Знаешь, чего я не понимаю? Иногда ты весёлый и лёгкий. А иногда ты как они. Тяжёлый, старый и мудрый.
Она помолчала.
— И вот это страшно.
Все конечно я могу объяснить , но вот как то я сюда попал ?
....
Седьмого мая Катю выписали.
Полину мне пришлось отправить домой раньше, и это была отдельная военная операция.
Уезжать она отказывалась наотрез. Приводила аргументы, все до одного правильные: что я не сплю, что я не ем, что я три недели подряд держусь на кофе и упрямстве и что бросать меня в таком состоянии нельзя.
Спорить с женщиной, которая права, бессмысленно. Значит, надо было заходить с другой стороны.
— Поль, — сказал я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Тебе после клиники нужно минимум два дня отсидеть Это не обсуждается. И потом. Мы приедем с Катей, а дом не готов. Кто нас встретит? Кто всё организует? Серёга?
Сработало моментально.