Страница 161 из 182
Она развернулась и уехала, приняв задачу как боевой приказ. Правда, на прощание смерила меня таким долгим и тяжёлым взглядом, что я понял: манёвр мой был разгадан полностью, во всех деталях, ещё на середине первой фразы.
Просто она решила дать мне им воспользоваться.
Это, кстати, отдельное женское умение, о котором мужчины обычно не догадываются. Позволить тебе считать, что ты её переиграл.
Выписка выглядела совсем не так, как показывают в кино.
Никто не выходил своими ногами на залитое солнцем крыльцо. Катю вывезли в кресле, до лифта, потом до машины, потому что после трёх недель лежания и аппарата мышцы просто не держат человека, и это нормально.
Она была страшно худая. Волосы отросли и были корни. Голос сел после трубки и стал хриплым, чужим, будто чей-то ещё.
За три недели, которые она провела там, снаружи наступил май.
Она уезжала из города шел снег, а выехала все цвело. Всё распустилось и зазеленело, как будто кто-то, пока она была без сознания, перемотал плёнку .Планете Земля было все равно до пандемии
Всю дорогу она смотрела в окно и молчала.
Я тоже молчал, и мы за два часа не сказали друг другу и десяти слов.
В ковчег мы приехали к обеду.
И вот по тому, как она переступила порог, по её осторожным, каким-то вороватым движениям, по тому, как она обвела глазами двор, я всё понял.
Она была совершенно не готова к тому, что Влада здесь нет.
Умом она это, конечно, понимала. Но одно дело знать, а другое — войти в дом, где его нет, и убедиться, что действительно нет, и что спрашивать о нём не у кого, и что никто о нём даже не упомянет.
Девчонки выскочили на крыльцо и повисли на ней с двух сторон, и она обняла их и заплакала, а они держали её так, как держат что-то, что один раз уже чуть не потеряли.
Потом Василий Петрович молча взял её чемоданы и понёс к дальнему домику.
Те самые два чемодана. Которые она когда-то поставила у ворот не так, как ставят вещи, а так, как ставят ультиматум.
Он их просто взял и понёс. И не сказал ни слова, ни про тот день, ни про этот. Просто отнёс вещи дочери туда, где она теперь будет жить.
Учиться мне у него ещё и учиться.
Ни я, ни она за все эти дни не произнесли вслух ни одного слова о том, что на самом деле произошло.
Ни про Влада и его уход из квартиры. Ни про Коммунарку. Ни про то, кто и за что платил в клинике. Ни про развод, который всё ещё висел между нами со своими юристами и бумагами.
Молчали как два взрослых человека, которые точно знают, что стоит начать — и оно уже не остановится.
Но я её видел насквозь. Двадцать два года — это вам не шутки, за такой срок можно выучить человека лучше, чем он сам себя знает.
Она боялась.
Боялась до дрожи, до вжатых в плечи лопаток, что прямо сейчас, пока она слабая, худая, без голоса и без единого союзника в этом доме, я приду и предъявлю счёт.
Что я встану в дверях и скажу что-нибудь вроде: ну что, наигралась? Сдавайся. Возвращайся, я тебя, так и быть, прощу.
Она ждала этого удара каждую минуту и сжималась от каждой моей тени в коридоре.
И была, между прочим, абсолютно права, что ждала.
Потому что ещё месяц назад я бы именно так и сделал. С удовольствием. С расстановкой. Подобрал бы формулировки, выбрал момент, и слова у меня были заготовлены отличные, я их про себя обкатывал ещё в марте, когда она уезжала за ворота.
Так что всё в доме снова повисло в воздухе. Хрупкое, зыбкое и держащееся ровно на двух вещах: на моём эго и на её страхе.
Прошло два дня.
Я вышел из кабинета с кружкой кофе, дошёл до конца коридора и остановился.
Дверь в дальний домик, где Катя досиживала свой карантин, была приоткрыта.
Настя не выходила оттуда третьи сутки.
Она постелила себе прямо на полу, у кровати. Матрас, подушка, плед, рядом телефон и ноутбук для школьного зума, который она смотрела, не слыша ни слова.
Она сидела на этом матрасе, обхватив колени, смотрела на спящую мать и аккуратно разворачивала и сворачивала какие-то фантики от конфет. Просто чтобы чем-то занять руки.
А стоило Кате повернуться или чуть громче вздохнуть, Настя вскакивала.
Поправить подушку. Подать воду. Или просто положить ладонь ей на руку и подержать пару секунд.
Она проверяла, здесь ли ещё мать. Не исчезла ли обратно, туда, где аппараты, трубки и куда семнадцатилетних не пускают.
Я стоял в коридоре с остывающим кофе и смотрел на это, наверное, минут пять.
И вот там, в коридоре, меня наконец накрыло. Не эмоцией. Простым, абсолютно трезвым пониманием.
Что бы там между нами с Катей ни было. Какие бы Влады между нами ни стояли. Сколько бы я ни был прав, а я был прав, и это, кстати, самое опасное положение, в каком может оказаться мужчина.
Настя любит мать. Безмерно, без всяких условий и оговорок. Для неё Катя — это весь мир и единственный центр мира.
И если я сейчас, чтобы почесать своё самолюбие, встану в позу, выкачу ультиматум и начну выкручивать руки, я не выиграю ничего.
Я потеряю обеих.
Я останусь победителем на пепелище, в одиночестве, с прекрасно заготовленными формулировками.
Значит, надо отпустить. Перешагнуть, закрыть страницу и больше к ней не возвращаться.
И вот что странно.
Внутри не оказалось ни малейшего сопротивления.
Я прислушался к себе, как прислушиваются к больному зубу: а вдруг ещё дёрнет? Не дёрнуло.
Всё это добро — ревность, обида, желание доказать и наказать, бесконечная мысленная жвачка «а вот я ей скажу, а она мне ответит» — куда-то делось.
Оно сгорело. За три недели, полностью, без остатка.
В топке ушло всё: щелчок аппарата в тишине палаты, очередь скорых в белом облаке пара, ночная трасса, гаишник с жезлом, прихожая на Малой Бронной, телефон между пивными банками, счета на почту, сто миллионов чужих денег и двенадцать своих в залоге.
От прежней злости не осталось даже пепла. Осталась сухая чистая тишина.
Мне никто не сказал спасибо.
Ни Катя, что понятно. Ни Аня, ни Настя.
Ни одна из них ни разу не сказала: пап, спасибо, что вытащил маму. Ни разу не подошла с благодарностью, не сделала из этого события.
Для них это было само собой разумеющимся.
Отец должен был спасти их мать. Что тут обсуждать.
Так же, как не обсуждается, что утром будет электричество в розетке, а в доме будет тепло.
И, как ни странно, именно это меня окончательно и успокоило.
Потому что благодарят за услугу. А за это не благодарят.