Страница 159 из 182
— В фонд «Джон энд Джон» было официально отправлено письмо, — проговорила Элизабет, когда мы созвонились чуть позже. — Мы строго и по пунктам уведомили их, что собираемся полностью выходить из сделки по «Модерне». Чётко прописали причину: бумага катастрофически раздута, вокруг неё раздут спекулятивный пузырь, и текущая котировка вообще не отражает реальной ценности, за которую она торгуется.
— И какой ответ пришёл от фондовых умников Джона? — с легкой иронией спросил я.
— Прислали сухую, снобистскую отписку, — Элизабет хмыкнула в трубку. — Заявили, что акция крайне перспективна и является их основной, ключевой ставкой в текущем сценарии. Они даже слушать ничего не хотят, Игорь. Считают, что мы просто проявляем трусость и упускаем главный актив года.
Я молча улыбнулся,. Слепая азартная уверенность на финансовом рынке — самый дорогой порок, за который Уолл-стрит всегда выставляет жесточайший чек.
Джон был пьян даже не столько успехом, сколько виртуальной, бумажной прибылью. При раздутой позиции почти под восемьсот миллионов долларов его текущие плюс двадцать процентов рисовали в отчётах красивейшую цифру — под две сотни миллионов чистого плюса. Для него это был не просто удачный трейд, а настоящий звёздный час. Момент, когда он искренне уверовал в собственную гениальность и решил, что ухватил бога за бороду.
Он не понимал простой истины: бумажный профит на спекулятивном хайпе — это пыль и иллюзия, пока ты не зафиксировал сделку и не вышел в кэш.
Я положил телефон на стол и тихо, молча усмехнулся. Картина складывалась идеальная в своей жестокости.
Как только выйдет разгромный разбор от STAT, а руководство «Модерны» объявит о допэмиссии и выбросит на рынок семнадцать миллионов новых акций, обваливая котировки, весь этот виртуальный праздник закончится. Две сотни миллионов иллюзорной прибыли испарятся за считанные часы, а следом позиция Джона с треском уйдет в кровавое пике — в глубочайший минус миллионов так под четыреста.
А сто миллионов реального убытка соинвесторы и совет директоров не прощают никому и никогда. Джона просто выкинут на улицу с волчьим билетом, перечеркнув всю его репутацию.
«Ну всё, Джонни... — подумал я, глядя в окно на серое московское небо. — Доигрался в великого инвестора. Готовься, Андрей. Скоро этот фонд и все оставшиеся деньги Джона перейдут к тебе в руки».
…Полина сидела напротив и смотрела на меня.
Я ловил этот взгляд минут пять. Поднимаю глаза — она смотрит. Встречаемся глазами — отводит.
— Поля. Что?
Она помолчала, как будто решала, стоит начинать или нет.
— Ты когда-нибудь слышал про мамбо?
— Нет. Это кто?
— На Гаити так называют жриц вуду. Моя тётя — мамбо. Та, которая живёт в Норт-Чикаго.
Я приподнял бровь.
— К ней приезжают люди, — продолжала Полина спокойно. — Иногда из других штатов. Одни просят помощи, другие хотят знать будущее. Некоторые привозят фотографии людей, которых она никогда не видела.
— И она им это будущее рассказывает?
— Не совсем. Мама говорит, что тётя видит в человеке то, чего он сам о себе не знает.
Я улыбнулся.
— А ты сама в это веришь?
— Раньше не верила.
Она сказала это так, что стало понятно: сейчас будет продолжение.
— Когда мы были в Лейк-Форесте, я показала ей твою фотографию.
— Зачем?
— Не знаю. Захотелось услышать, что она про тебя скажет.
Она замолчала и стала внимательно смотреть, как я это принимаю.
— И что она сказала?
— Сначала ничего. Долго смотрела на фото. Потом спросила, сколько тебе лет. Я ответила. Она покачала головой и сказала: нет, этот человек гораздо старше.
— Спасибо, конечно.
— Я тоже сначала подумала, что она про внешность. Но она объяснила, что дело не в лице. Она сказала, что ты похож на человека, много знает.
Я засмеялся.
Засмеялся громко и, кажется, на секунду раньше, чем следовало бы.
Надо было сделать паузу. Человек, которому сказали ерунду, сначала удивляется и только потом смеётся. А я засмеялся сразу, и Полина это, конечно, увидела.
— И ты решила рассказать мне об этом только сейчас?
— Я бы вообще не рассказала. Если бы не один разговор.
— Какой?
— С доктором Мариной.
Улыбка с моего лица сошла сама.
— Когда ты с ней разговаривала?
— На днях. Мы говорили про тебя.
— Естественно.
— Я спросила, почему вы расстались.
Вот за это я женщин отдельно уважаю.
Мужчина на её месте спросил бы про прогноз, про анализы и про то, когда будут снимать с аппарата. Потому что это, как ему кажется, единственное, что в данной ситуации имеет значение.
А женщина спрашивает то, что ей действительно интересно.
Я тут попробовал представить себе обратную картину. Вот знакомят меня с бывшим Полины. Пожали руки, сели, взяли по стакану.
И я ему: слушай, бро, а чего у вас там не сложилось?
Не бывает такого. Ни в одной стране мира, ни в одном возрасте, ни после какого стакана.
Мужики за столом обсудят работу, машины, деньги, политику, кто как пережил карантин и почему всё катится к чёрту.Даже женщин ,других понятно. При этом оба будут отлично знать, что сидят напротив человека, с которым у них одна женщина на двоих, и оба сделают вид, что этой темы просто не существует.
Не потому, что нам неинтересно. Ещё как интересно.
Просто мужчина такой вопрос не задаёт. Он молча составляет собственное мнение и уносит его с собой, и оно, между прочим, чаще всего оказывается неверным.
А женщины спрашивают напрямую. И получают ответ.
— Она долго молчала, — сказала Полина. — А потом сказала. «Иногда мне казалось, что я встречаюсь со стариком. Не внешне. Просто он смотрел на мир так, будто уже видел всё, что должно случиться. Его невозможно было удивить. Я рассказывала ему что-нибудь, а он смотрел на меня с такой грустью, как будто уже знал, чем всё кончится».
В палате ровно щёлкал аппарат.
— Понимаешь? — Полина придвинулась ближе. — Твоя Марина и моя тётя никогда друг друга не видели. Они вообще не знают о существовании друг друга. И сказали почти одно и то же.
— Совпадение.
— Я тоже сначала так подумала. Но тётя тогда спросила меня ещё одну вещь.
— Какую?
— Она спросила: он когда-нибудь говорил тебе о вещах, которые ещё не произошли?