Страница 149 из 182
Андрей не стал играть в дипломатию. Он ей выложил всё как есть: бывшая жена в реанимации в Коммунарке, красная зона, доступ закрыт, бюрократия, детям семнадцать лет, я вторые сутки на ногах.
Через полчаса телефон зазвонил снова.
Это была та же Элизабет, но говорила она другим голосом. Без нью-йоркской вальяжности, без «дорогуша», без коньяка в стакане. Сухо, коротко, по делу: имя пациента полностью, дата рождения, точный адрес учреждения, диагноз, что уже сделано.
Я продиктовал.
Она сказала: «Жди» — и положила трубку.
Что именно она подняла, я до конца не знаю и, честно говоря, знать не хочу. Какие-то медицинские чиновники очень высокого уровня. Какие-то швейцарские фонды, с которыми её семья работает с прошлого века. Какая-то линия по дипломатическому ведомству.
У них там, наверху, существует свой мир, невидимый обычным людям. В этом мире нет очередей, потому что там вообще нет слова «очередь». Там есть один звонок, после которого дверь, которую полторы тысячи человек не могут открыть неделю, открывается за сорок минут.
К вечеру был оформлен экстренный перевод. Пришёл спецреанимобиль с бригадой, прошёл все кордоны, забрал Катю и перевёз её сюда, в закрытое отделение частной клиники.
Я эту разницу теперь буду помнить до конца жизни. Обеих жизней.
Здесь нет очереди из скорых. Здесь вообще нет ни одной скорой, они подъезжают с тыла, к отдельному входу, и подъезжают по одной.
Здесь на полу не кафель, а какое-то бесшумное покрытие, и шагов не слышно. На стенах картины. В холле стоит кофемашина, которая варит приличный эспрессо, и никто не берёт за него денег, потому что смешно брать за кофе с людей, которые платят за сутки столько, сколько эта машина стоит целиком.
Здесь не пахнет больницей. Пахнет ничем. Это, оказывается, отдельная технология и отдельные деньги — чтобы в больнице ничем не пахло.
Счёт мне выставляли раз в сутки, аккуратной строчкой на почту, и в этой строчке было больше нулей, чем стоила моя первая машина в этой жизни. Я смотрел на неё каждое утро ровно три секунды и подтверждал оплату.
Впервые за много лет цифра не вызывала у меня вообще ничего. Ни удовольствия, ни жадности, ни расчёта. Просто набор знаков, который нужно подтвердить, чтобы аппарат продолжал работать.
Если бы кто-нибудь тогда сказал мне, что за завтрашний день надо отдать всё, что я заработал в марте, я бы отдал и не поморщился. И сделка была бы для меня выгодной.
Здесь на каждого пациента приходится отдельная медсестра. Не одна на тридцать больных, а своя, персональная. Они меняются каждые двенадцать часов — всего их в команде трое. Из-за глухих защитных костюмов и прозрачных пластиковых щитков я даже не вижу их лиц — только белые, обезличенные фигуры. И медсестра работает здесь совершенно иначе. Так работают люди, которым не нужно разрываться и бежать в соседнюю палату, — просто потому, что никакой соседней палаты у неё нет.
Сама палата — это «красная зона». Сразу за дверью начинается широкий коридор и небольшой холл с мягким диваном и кофемашиной. Первая половина этого коридора — условно «жёлтая», отведённая для родственников. Но из близких здесь только я да та сильно сдавшая старушка, которая тихо проходит мимо, пока я сижу у Кати в «красной зоне». А вот вторая половина коридора — условно «зелёная», предназначенная исключительно для персонала, и туда мне вход строго воспрещён.
Здесь мне дали кресло, еду, мокрые салфетки.Все.
Я сижу у койки в маске и халате, я подписал все бумаги, я сдаю тест через день, и меня оставляют. В Коммунарке меня не пустили бы даже к дверям отделения
А теперь самое главное, ради чего я это всё рассказываю.
Аппарат тут точно такой же.
Та же марка, та же модель, тот же корпус, тот же звук. Щёлк, шипение, щёлк.Мне здесь дали за деньги многое. Тишину. кресло у койки. Отдельную медсестру. Право знать, что происходит, не раз в сутки, а когда спросишь. Это, кстати, самое ценное: не лечение, а информация.
Деньги не покупают только одного.
Лёгкие.
Лёгкие у человека свои, и они либо справляются, либо нет, и ни один известный мне перевод со счёта на счёт на это не влияет.
Я сидел на этом кресле четверо суток и занимался единственным, чем было можно.
Смотрел на монитор.
В той жизни я много лет проработал медбратом, и все эти цифры для меня не абстракция. Сатурация. Процент кислорода в смеси. Давление на выдохе. Частота. Я знаю, что означает, когда на аппарате меняют программу, и знаю, что это означает. Легкие не справляются .
Первые двое суток они меняли программу каждые четыре часа.
На третьи перестали .
На четвёртые врач, выходя, сказал мне: «Стабильно тяжёлая, но динамика есть», и я в этой фразе разобрал каждое слово отдельно, как разбирают отчётность, и три раза перечитал её в уме.
Катя лежала под трубками, и лицо у неё было такое, каким я его никогда не видел.
За двадцать два года я видел её всякой: смеющейся, орущей, красивой до невозможности, беременной, пьяной, счастливой, уходящей за ворота с двумя чемоданами. А спокойной — ни разу.
Здесь она была спокойной. Потому что ей не давали быть никакой другой.
Один раз я с ней заговорил.
Врачи говорят, что такие вещи полезны, что человек иногда слышит. Я в это, честно, не очень верю, но, просидев вторые сутки, начинаешь верить во всё подряд.
Я наклонился и сказал:
— Кать. Ты, конечно, умеешь выбрать момент.
Мне показалось, что нужно сказать что-то ещё, и я добавил:
— Девчонки тебя ждут. Дыши.
На четвёртый день я вышел в коридор. Просто попить ещё кофе. Старая шутка о том, что в моей крови врачи обнаружат не кровь, а только кофеин, уже давно не казалась шуткой.
Нет, я отрубался. Меня просто выключало прямо на кресле у ее койки, и мне даже снились какие-то рваные, бредовые сны. Но я упрямо ставил часы на каждые два часа. Будильник звонил, я вырывал себя из забытья, каждый раз проигрывал этой адской усталости очередную раунд-схватку и снова шёл пить кофе. И просто постоять. Постоять в коридоре, потому что глаза резало, как от песка, а в голове непрерывно гудел тяжелый, гул.
Катю как раз повезли на очередное КТ. Каталку катили мимо — медленно, тихо, с целой батареей портативных мониторов и капельниц. Я привалился спиной к стене и смотрел ей вслед, не в силах даже выпрямиться.
А из-за поворота коридора вышла женщина.
Маска шиток халат