Страница 150 из 182
Очень худая. Сильно сутулая. Шла медленно, тяжело, заметно хромая, опираясь на палку. Палка была деревянная, тёмная, с резной ручкой, явно не аптечная, а сделанная кем-то на заказ и давно.
Она остановилась.
Подняла голову и посмотрела на меня.
— Игорь?..
Голос был тихий и надломленный, но её.
И вот тут меня ударило током.
Марина.Не может быть
Ей сейчас пятьдесят три. Так вот, на пятьдесят три она не выглядела.
По ней прошлось что-то тяжёлое. Не время, время так не ходит. Время сушит ровно, а здесь было видно, что человека ломали и собирали обратно, и собрали не полностью.
Руки. На руки я посмотрел первым делом, привычка из той жизни. Коротко стриженные ногти, красноватая кожа, следы от постоянной обработки. Такие руки бывают у тех, кто по двадцать раз за смену моется до локтей.
Темные волосы предмет ее гордости совсем седые, так бывает, когда человек перестал закрашивать и решил, что и так сойдёт.
И глаза те же. Вот это самое неприятное. Всё остальное чужое, а глаза те же самые, и смотрят они на тебя точно так же, как смотрели тогда.
Мы не виделись очень давно. Настолько давно, что я успел прожить целую жизнь.
— Марина... Ты как здесь?
Более умного я ни чего не выдавил. Я стоял, облокотившись спиной на стену, не спал нормально несколько суток, в башке стучал метроном из палаты, и мозг просто отказался работать. Встретить её здесь, в закрытом отделении, куда пробиваются единицы, было настолько не по правилам, что я даже не успел удивиться как следует.
— Долгая история, — сказала она и на секунду закрыла глаза.
Потом перевела взгляд на каталку, которую увозили в конец коридора.
— Кто это?
— Моя жена.
Я хотел добавить «бывшая». Слово застряло в горле и не пошло.
— А-а, — Марина медленно кивнула, глядя на трубки и аппаратуру. — А у нас в ординаторской третий день только и разговоров, что привезли какую-то секретную пациентку. Говорят, перевод оформили за вечер, а звонили с самого верха, прямо главному. Все гадают, что за люди такие.Фамилия Пахомофф. Я даже и представить не могла
Я пожал плечами. Объяснять было нечего.
— Ладно, не моё дело, — она улыбнулась, и в этой улыбке на секунду мелькнуло что-то из тех лет, а потом погасло. — Приятно было тебя увидеть, Игорь. Выздоравливайте.
И пошла дальше.
Я стоял и смотрел ей вслед, и смотреть было физически тяжело.
Она шла, заваливаясь набок. Нога сгибалась не там, где должна сгибаться нога. Под тканью угадывался лишний угол, как будто в бедре у неё появился ещё один сустав, которого у человека быть не может.
Палка сухо стучала по полу. Раз. Два. Раз. Два.
Она дошла до двери следущего инфекционного блока, приложила пропуск, и пластиковая створка за ней закрылась.
Я остался в коридоре один.
.
. Значит, она здесь работает. С этой ногой, с этой палкой, в самом закрытом отделении самой дорогой клиники города, в апреле двадцатого года.
За спиной, в другой палате ровно щёлкал аппарат.
Я вышел в жёлтую зону, сел на диванчик у кофемашины и потянулся к кнопке.
Палец до кнопки дошёл. Кофе, кажется, нет.
Свет просто выключили. Без мыслей, без сна, без промежуточной фазы. Организм, который двое суток держали на одном упрямстве, наконец воспользовался тем, что хозяин отвлёкся.
Разбудила меня Полина.
Она стояла надо мной в маске, и я несколько секунд смотрел на неё совершенно диким взглядом, не понимая ни где я, ни какой сейчас день, ни почему у меня на плечах чей-то клетчатый плед.
— Поля? Ты как здесь?
— Приехала тебя сменить, — сказала она и присела рядом на корточки, чтобы не нависать. — Только медсёстры сразу предупредили: если ты выйдешь из блока, обратно тебя будут заводить полдня. Досмотр, пропуска, согласования. Я решила тебя не трогать. Ты спал.
— Сколько?
— Шесть часов.
Я дёрнулся.
— С Катей всё по-прежнему, — быстро сказала она. — Мадам Марина заходила проверять систему. Сказала, состояние очень тяжёлое, но динамика положительная.
Я потёр лицо ладонями. Щёки кололись, как наждак, глаза были сухие и засыпанные песком.
— Стоп. Какой плед? Кто такая мадам Марина?
— Плед мадам Зои, — терпеливо объяснила Полина. — Она увидела, что ты спишь в одной рубашке, и принесла. Сказала, в коридоре дует.
— А мадам Зои — это кто?
— Жена второго человека во французском посольстве. Её муж лежит через три палаты от нас. Тяжёлый, но уже без аппарата.
— Ага. А мадам Марина?
— Врач. Та, которая хромает, с палочкой.
Полина сказала это ровно. Слишком ровно, я бы сказал, для человека, который просто перечисляет персонал.
— Она заходила и сказала, что вы знакомы почти с детства.
Я кивнул.
— Вставай. Я тебе кое-что привезла. Сергей передал... как он сказал? «Пыльно-рыльные принадлежности».
— Мыльно-рыльные, — поправил я, ворочая сухим языком.
— Вот. Он сказал, ты поймёшь.
— Мыться тут негде. В палате душа нет.
— Мадам Лена сказала, что в конце коридора есть отличный душ.
— Так. А мадам Лена?
— Наша медсестра, — сказала Полина с лёгким укором, как будто я не выучил домашнее задание. — Иди мойся. Я пока разогрею тебе еду. Еда тут, честно говоря, так себе, но ты должен что-то съесть.
Я сидел на этом гномьем диванчике, смотрел на неё снизу вверх и медленно осознавал масштаб произошедшего.
— Поля. Ты здесь шесть часов. Шесть. И ты уже знаешь всех по именам.
Она пожала плечом.
— Я женщина.
И всё. Исчерпывающе.
Потом, видимо, решила, что для иностранца требуются пояснения, и добавила:
— Когда я пришла и села у Кати, ко мне в палату стали заглядывать медсёстры. Одна, вторая, третья. Придумывали дела. Поправить капельницу, принести бельё, посмотреть монитор. Просто посмотреть, кто я такая.
Она усмехнулась под маской,
— Экзотика.
Понятно
Полина — гаитянка. Мулатка. В Москве, в апреле двадцатого года, в закрытом отделении, где лежат дипломаты и чьи-то жёны, появление темнокожей женщины, которая садится у койки русской пациентки, — это, я думаю, было главным событием смены. Может быть, и недели.
Чистый человеческий интерес, из тех, которые в других обстоятельствах бесят, а в больнице почему-то нет. Как будто среди коридора, где всё серое и всё одинаковое, вдруг поставили что-то цветное.