Страница 14 из 182
У них последний класс. Весной экзамены, всю осень я долбил их репетиторами, а в декабре вдруг сказал: побудьте у сестры подольше, отдохните, посмотрите город.
Нормальной учёбы больше не будет. Аттестаты они получат, девчонки умные, и сразу уедут в колледж на западное побережье. Им незачем жить в доме, где поселится тоска.
Сели за стол.
Мы все — это редкость. За последние года три я не помню такого вечера, чтобы за одним столом были сразу все: Алиса, Андрей, обе младшие, Иван на высоком стуле и я.
Ели что-то простое, домашнее, Алисино. Она с детства готовит одинаково — много и без изысков. Иван ронял вилку и требовал, чтобы поднимал именно я. Настя рассказывала про музей, где им понравилось всё. Андрей молчал ровно столько, чтобы никто не заметил, и один раз, когда Алиса на него посмотрела, улыбнулся ей так, что она успокоилась.
Мужик. Такому можно отдать дочь.
Один раз Алиса всё-таки спросила.
— Пап, а ты чего прилетел-то?
Спросила легко, между делом, передавая мне хлеб. И кухня на секунду затихла — не демонстративно, а как затихают, когда всем интересно, но спрашивать неудобно. Настя перестала жевать. Андрей очень внимательно занялся тарелкой.
— Соскучился, — сказал я.
— Пап. Малявок мы бы и сами отправили.
Малявки.
Я улыбнулся. Малявки уже на полголовы выше неё.
— Дела, — сказал я. — На два дня. Может, дольше. Заодно посмотрю на вас.
Она посмотрела на меня ровно секунду дольше, чем нужно, и не стала настаивать. Она вообще никогда не настаивает. Просто отложила вопрос и достала его через два дня, в самый неудобный для меня момент.
Настя тут же начала выяснять, привёз ли я что-нибудь, и вечер поехал дальше.
Я сидел, слушал этот гвалт и делал единственное, что должен был делать: молчал.
Я не строил планов. Никому ничего не доказывал. Не объяснял, почему надо непременно на Филиппины и непременно плавать с китовыми акулами — это мой бзик, все остальные боялись.
Я просто отдыхал. Душой и телом. Мне было тепло. Здесь сидели те, кто меня любит.
И при этом я знал, что через три недели этот город ещё будет смеяться. Что через пять на этой самой кухне начнут спорить, отменять ли поездку. Что через восемь на Манхэттене встанет всё, а в парке, до которого отсюда двенадцать минут пешком, поставят палатки.
Я смотрел на Ивана, который возил грузовик по скатерти, и считал: сколько ему будет, когда закроют небо.
Смотрел на Алису и считал срок. В мае рожать придётся дома. Впрочем, в этом плане я спокоен: и врач будет, и акушерка.
Смотрел на девчонок и понимал, что если я всё сделаю правильно, они запомнят весну двадцатого как долгие каникулы с отцом. И да, я останусь. На две недели. Бог с ней, со школой.
А если сделаю неправильно, они запомнят её иначе.
И ни слова я в тот вечер не сказал.
Я мог начать прямо там, за столом. Мог разложить всё, как разложил Кате, — и получить то же самое. Слёзы, крик, «ты сошёл с ума», испуганного ребёнка и разрушенный вечер.
Один вечер, когда все живы, здоровы и вместе. Я решил, что он у нас будет.
Пусть это будет единственное, что я в тот январь сделал не по расчёту.
Потом всё разошлось. Ивана унесли спать, Алиса ушла с ним. Настя залипла в телефон и уснула прямо на диване в гостиной. Андрей сказал, что ему надо позвонить, и закрылся в кабинете. Судя по всему, звонил он не по работе. Судя по времени — тоже.
Я вышел на кухню налить воды.
Аня сидела там одна, в темноте, при свете улицы, подтянув колени к груди. Перед ней стояла нетронутая кружка.
Она ждала меня. Я понял это сразу.
— Пап, сядь.
Я сел.
—
— Мама звонила, — сказала она.
— Знаю.
— Она плакала.
Я молчал.
— Насте она не стала. Мне позвонила. — Аня смотрела в кружку. — Полтора часа.
Настя бы разревелась и пересказала всё сестре. Аня выслушала и вторые сутки носила в себе. Восемнадцати нет, а уже понимает, кому что можно.
— Пап, ты правда продал дом?
— Правда.
— Не спросив её?
— Не спросив.
Она подняла голову.
— Зачем?
Вот тут и был момент. Я мог сказать ей правду. Она бы, может, и не засмеялась — Аня вообще не смеётся над тем, чего не понимает, она сначала долго смотрит.
Но ей семнадцать. И сутки назад её мать плакала ей в трубку.
— Затем, что нам всем скоро понадобится одно место, — сказал я. — Где все вместе. И где хватит всего на всех.
— Это не ответ.
— Это весь ответ, который у меня сейчас есть.
Она помолчала.
— Мама сказала, ты сошёл с ума.
— Возможно.
Аня посмотрела на меня внимательно — тем самым взглядом, который у неё с четырёх лет и от которого мне всегда не по себе.
— Ты никогда так не говоришь, — сказала она. — Ты всегда говоришь «нет».
Она поставила кружку и повернулась ко мне.
— Пап, я не про дом. Я про другое. — Она подбирала слова, и было видно, как ей тяжело. — Ты в декабре сказал, чтобы мы с Настей остались у Алисы подольше. У нас последний класс. Экзамены. Ты сам всю осень долбил нас репетиторами. А потом вдруг: побудьте в Нью-Йорке.
Она смотрела мне прямо в глаза.
— Я тогда подумала, что ты просто соскучился по Алисе и хочешь, чтобы мы там были. А теперь думаю по-другому.
— Как?
— Ты нас куда-то убрал, — сказала она. — Я не знаю куда и от чего. Но ты нас убрал.
Я сидел и молчал.
Из шести человек в этой квартире меньше чем за сутки меня раскусила семнадцатилетняя девчонка, которая ни черта не знает ни про рынки, ни про Ухань, ни про восемьдесят седьмой год. Просто заметила несостыковку в поведении отца и не стала делать вид, что не заметила.
Моя кровь. Тут ничего не поделаешь.
— Аня.
— Что?
— Через несколько дней я попрошу вас всех кое-что сделать. Быстро и без объяснений. — Я говорил ровно. — Настя будет спорить. Алиса будет спорить. Мама уже спорит.
— А я?
— А ты — нет. Ты просто сделаешь. И проследишь, чтобы сделала Настя.
Она долго смотрела на меня.
— Это плохо, да? — спросила она наконец. Тихо. Уже не как дочь, а как человек, который хочет знать размер.
— Это пройдёт, — сказал я. — Всё пройдёт. Но пройти это надо в одном месте и всем вместе.
Аня кивнула. Один раз.
Потом встала, забрала свою нетронутую кружку и вылила её в раковину.
— Ладно, — сказала она. — Я поняла.
И ушла спать.