Страница 137 из 182
Две тысячи первый. Совсем другая история. Там падало то, чего не существовало: сотни компаний без выручки, без прибыли, без клиентов, с красивой идеей и сайтом. Они упали и не поднялись никогда, потому что подниматься было нечему. Но вместе с ними упали и те, у кого были живые клиенты и живые деньги, и вот эти поднялись и сделали своих владельцев очень богатыми. Весь фокус того обвала был в том, чтобы отличить тех, у кого есть выручка, от тех, у кого есть презентация.
Две тысячи восьмой. Третий вариант, самый страшный. Там ломалась сама система. Банки могли умереть по-настоящему, и некоторые умерли. Там мало было понять, что бизнес хороший. Надо было проверить, доживёт ли он до утра: хватит ли денег на кассовый разрыв, не отзовут ли кредитную линию, пустят ли его вообще на порог.
И двадцатый.
Экономика не сломалась. Банки были в полном порядке, их после восьмого года так закрутили регулированием, что они стояли крепче, чем когда-либо в истории. Заводы стояли целые, склады полные, технологии никуда не делись.
Сломалось ровно одно.
Люди перестали перемещаться в пространстве.
Всё. Больше ничего не произошло.
Если вдуматься, это самый удобный кризис из всех возможных. Он не разрушил ни одного завода, не сжёг ни одного склада, не убил ни одной технологии. Он просто на несколько месяцев запретил человеку выходить из дома.
И вот здесь была деталь, которая в марте решала вообще всё, а заметили её немногие.
Центральные банки повели себя не так, как в восьмом году.
В восьмом они думали две недели, спорили, кого спасать, а кого нет, и одного в итоге не спасли, и это чуть не обрушило всё остальное. Урок они запомнили намертво.
А в двадцатом ставку опустили до нуля за считаные дни. Программы поддержки объявили сразу, до того как посыпалось, а не после. Денег в систему залили столько, сколько не заливали никогда за всю историю человечества.
Людей это, конечно, напугало ещё сильнее. Раз тушат так, значит, горит серьёзно.
Но это же и вылечило.
Потому что у компании, попавшей в кассовый разрыв, появилась возможность занять. Потому что банки не боялись кредитовать. Потому что заводу, который встал на два месяца, не надо было умирать, ему надо было просто дожить.
То есть главный риск восьмого года — что хороший бизнес не доживёт до конца кризиса — в двадцатом был почти снят.
А если системного риска нет, падение на треть перестаёт быть катастрофой и становится распродажей.
Причём распродажей, которую устроили люди, продающие не потому, что они что-то там оценили, а потому, что им нужны деньги сегодня. И ещё потому, что они помнят восьмой год и в этот раз решили выскочить первыми.
А теперь самое главное.
Если единственная поломка — это остановка движения, то и лечение очевидно.
Люди немедленно начнут покупать всё, что движение заменяет.
Не «когда-нибудь». Не «постепенно». Прямо сейчас, в течение недель.
Из этой одной мысли и вырос весь мой список, который я потом разложил и Андрею, и Элизабет. Никаких озарений там нет, там чистая арифметика.
Человек не может пойти в магазин. Значит, он закажет доставку.
И это не временная мера. Тот, кто три месяца заказывал всё домой и привык, обратно в магазин уже не вернётся. Вернее, вернётся, но не так часто и не за всем подряд.
У меня перед глазами это происходило в реальном времени, прямо в моём собственном доме.
В феврале заказывали еду, лекарства и всё, что связано со страхом. А к середине марта поехало другое: одежда, посуда, гантели, книги, кресло для беременной Алисы, наушники малявкам, лампа Татьяне Николаевне, потому что ей под вечер плохо видно.
Вот эта граница — между «купил, потому что вынужден» и «купил, потому что так удобнее» — и есть тот самый момент, когда временное становится постоянным.
Она прошла где-то в марте, и ни один экономист её не объявил.
Поэтому первым в списке шёл Амазон. В той жизни, кстати, я его пропустил.
Человек не может поехать в офис. Значит, офис приедет к нему.
Зум в феврале двадцатого был приличной, но небольшой компанией, про которую знали айтишники и корпоративные закупщики. К лету это слово стало глаголом сразу во всех языках. За год бумага сделала почти четыреста процентов, а выручка компании выросла втрое с лишним.
Вот на это обратите внимание отдельно. Не только цена. Выручка.
Цена без выручки — это две тысячи первый год. Цена вместе с выручкой — это бизнес.
Человек не может пойти в спортзал. Значит, он купит спортзал домой. Плюс четыреста двадцать пять процентов за год.
Человек не может заплатить наличными в кассе. Значит, он заплатит электронно. Электронные платежи получили за один квартал лет пять развития, причём в самых консервативных группах покупателей: продукты внезапно начали заказывать через приложение люди, которые до этого приложений в руках не держали. Плюс сто четырнадцать процентов.
Человек сидит дома. Значит, он играет, смотрит и сидит в сети. А за каждым часом этого сидения стоит железо: серверы, дата-центры, видеокарты. Кто-то должен всё это считать, и этот кто-то зарабатывает независимо от того, во что именно люди играют и что смотрят. Плюс сто девятнадцать процентов.
Вот и весь список. Доставка, связь, домашний спорт, платежи и железо под всем этим.
Я просто взял то, что произошло с людьми, и посмотрел, кто на этом зарабатывает.
Теперь о том, чего в этом списке нет.
Там нет ни одной компании, купленной по принципу «упало, значит, вырастет».
Я покупал не подешевевшее. Я покупал то, чей спрос вырос из-за катастрофы, а не вопреки ей.
И заодно скажу, чего я не купил, хотя оно валялось совсем дёшево и прямо просилось в руки.
Ни одной авиакомпании. Ни одной гостиничной сети. Ни одного круизного оператора.
Хотя именно они упали сильнее всех, и именно на них любитель в марте смотрел горящими глазами: минус восемьдесят процентов, ну куда же ниже.
Причин было три, и все скучные.
Первая. Никто не знал, сколько это продлится. Три месяца или три года. В марте ответа не было ни у кого, включая меня: я помнил общий ход событий, но не помнил, сколько именно продержатся ограничения в каждой отдельной стране.
Вторая. У этих компаний огромные постоянные расходы, которые не уменьшаются оттого, что клиентов нет. Самолёт стоит денег, даже когда он просто стоит. Отель, в котором никто не живёт, всё равно отапливают.