Страница 131 из 182
Катя перевела дикий взгляд с меня на мигающие экраны терминалов с их цифрами, потом на спокойную Алису с ребёнком, и только сейчас до неё, кажется, окончательно дошло. Прежнего Игоря, готового по первому щелчку её пальцев закрывать любые чеки и решать бытовые капризы, больше не существовало. Был хладнокровный мужик, забаррикадировавшийся в своём финансовом бункере, и был Влад на велотренажёре этажом ниже — её новый выбор, её новая реальность и ее личная головная боль.
— Ты ещё пожалеешь, — выдавила она из себя едва слышный, сиплый шёпот.
Развернувшись на каблуках, Катя со всей дури хлопнула дверью кабинета т
— Извини, лисёнок, — Я качнул головой, — но Катя теперь явно не будет сидеть с Иваном.
— Может, подкинуть ей деньжат? Хотя бы пока... — задумчиво произнёс Андрей, потирая переносицу и явно сочувствуя Кате.
— Нет, — твёрдо возразила Алиса. — На каком-то этапе все должны это пройти. Я через это прошла... — Она перевела взгляд на меня: — Помнишь, когда я пришла к тебе и ты ткнул меня носом в деньги, которые я пообещала Андрею за учёбу?Что ты мне тогда сказал?
Я пожал плечами, не пытаясь спорить.
— Ты мне сказал: если женщина любит, она будет рядом и будет помогать решать вместе проблемы
— Ну да, что-то такое, — вздохнул я. — Ладно, вернёмся к нашим баранам.
Я повернулся к Алисе: — Извини, лисёнок, но нам правда нужно работать...
Но в дверь снова постучали — на этот раз мягко, ритмично и без лишней истерики.
Я нажал кнопку, замок щёлкнул, и в кабинет вошла Полина. В руках она несла поднос с горячими бутербродами и термосом с кофе. Подойдя ко мне, она наклонилась, поцеловала меня в макушку и поставила еду прямо на край стола:
— Ты утром только съел кусок пирога и удрал. Опять останешься голодным.
Затем она развернулась к Алисе, в секунду оценив её темные круги под глазами:
— Пойдём к нам. Я посижу с Иванóм, — произнесла она, забавно смещая ударение на последний слог, — а ты поспишь у нас.
— Полина, я... — запнулась Алиса.
— Мне нравится быть с Иванóм. И до обеда у меня есть время. Пошли.
Полина просто протянула руки к Ваньке. Неугомонный малявка, который еще минуту назад готов был разнести наш кабинет, мгновенно затих, протянул к ней ладошку и с готовностью перекочевал к Полине.
Алиса, будто заворожённая, пошла за ней след в след. Уже в самом дверном проёме она растерянно повернулась к нам с Андреем — на её лице читался полный шок от того, как легко её только что выдернули из этого бега по кругу.
Дверь тихо закрылась. В кабинете остался лишь густой аромат свежесваренного кофе и запечённого мяса.
— Вот это я понимаю, силовая дипломатия, — пробормотал Андрей вытирая пот со лба.
— Сам в шоке, — сказал я, наливая кофе. — Всё, закрой дверь. Пора смотреть, что там натворил рынок, пока у нас шла семейная драма.
Дверь Андрей закрыть успел, а вот посмотреть мы ничего не успели: сочно загудел скайп.
На центральном мониторе всплыло имя Элизабет.
Я нажал приём.
— Доброй ночи, мисс Элизабет.
Она поморщилась и прищурилась. По расслабленному виду и характерному блеску в глазах было понятно, что в Нью-Йорке два часа ночи и что она уже на хорошем стакане.
— Всё-таки вы, русские, неисправимы. Какая я тебе «мисс»? Просто Элизабет.
— Ты звонишь мне с Манхэттена в два часа ночи, чтобы сообщить, как к тебе обращаться?
— Если бы.
Она сделала глоток.
— Твой этот… тюфяк. Джон. Он мне только что звонил. Пьяный в хлам. И восторженно докладывал, что заработал сегодня на мороженое.
Я переглянулся с Андреем.
— На мороженое, говоришь. И сколько же этот волк с Уолл-стрит поднял?
— С двадцать пятого февраля по восемнадцатое марта, на самом пике паники, он вывел капитал с двадцати четырех до тридцати одного доллара . Почти тридцать процентов на падающем рынке.
Я откинулся в кресле и позволил себе ухмыльнуться.
Отчёты его я, разумеется, смотрел сам, и раньше неё. Вчера вечером я отправил ему короткое: «Красавчик, так держать». Он немедленно отписался с лёгкой досадой — жалко, мол, что зашёл всего на пятьдесят миллионов, — и спросил, можно ли долить.
Я пыл притормозил. Написал, что рынок перегрет, что лезть на самом дне с горячей головой нельзя и что надо тупо ждать отката.
И Джон-младший блестяще доказал, что мозги у него есть. Именно в кавычках.
Отката он ждать не стал. Залил в позицию ещё пятьдесят и размыл свою чистую прибыль ровно до пятнадцати процентов.
Бумага, по моим расчётам, должна была болтаться в этом диапазоне примерно до середины апреля. Значит, моя задача на ближайший месяц была простая: аккуратно подвести его к тому, чтобы он влил ещё полтинник. А когда она рванёт вверх процентов на двадцать, его итоговая маржа красиво вернётся к тем самым тридцати.
И вот тогда мы начнём его хвалить. Регулярно, по чуть-чуть, не перебарщивая.
Пусть посидит со своими тридцатью процентами до мая.
— Пацан умница, — сказал я вслух. — Правда молодец. Не зазвездился, риски распределил, в таком аду это уже уровень зрелого трейдера.
— Согласна, — кивнула Элизабет. — В Нью-Йорке от его хладнокровия многие охренели.
Она помолчала.
— Но ты же понимаешь, что парень теперь смотрит на тебя как на бога и ждёт следующей команды?
— Пусть ждёт. Главное он уже сделал: выжил и заработал. Теперь пусть сидит на заборе, пока рынок сам не нарисует нам вход.
Элизабет болтнула остатками коньяка в бокале и посмотрела на меня через океан — затуманенным, но по-прежнему цепким взглядом.
— Знаешь… я, конечно, пьяная. Но я далеко не дура.
— Я заметил.
— Я тут недавно попала к одному психологу. Он поляк.
— Хорошее начало.
— И он не просто психолог. Он помешан на русской истории. Читает, ездит, коллекционирует что-то.
Я налил себе ещё кофе.
Поляк, всю жизнь изучающий русскую историю, — это, знаете, примерно как вегетарианец, посвятивший себя шашлыку. Человек, у которого с предметом очень давние и очень непростые отношения.
— И что говорит поляк?
— Он говорит, что вас невозможно понять. — Элизабет поставила бокал. — Что вы триста лет живёте так, будто завтра всё отменят. Что у вас никогда ничего не планируют дальше весны, потому что весной всегда что-нибудь случается.
— Пока похоже на правду.
— И что поэтому русский совершенно бесполезен в спокойное время.
— А в неспокойное?