Страница 132 из 182
— А в неспокойное, сказал он, русских лучше не иметь против себя.
Андрей на другом конце стола хмыкнул.
— Он, кстати, привёл пример, — сказала Элизабет. — Что вы строите отвратительные дороги и великолепные ракеты. И объяснил почему.
— Ну-ка.
— Дорога — это когда надо делать одно и то же каждый день сто лет подряд. А ракета — это когда всё горит и осталось четыре месяца.
Я засмеялся.
По-настоящему, в голос, второй раз за день, и Андрей засмеялся следом.
Потому что это, если отбросить обиды, довольно точно.
— И вот я сижу и думаю, — сказала Элизабет. — У меня в Нью-Йорке сорок человек с прекрасным образованием. Отличные аналитики. Я им плачу столько, что стыдно называть цифру.
Она наклонилась ближе к камере.
— В феврале ни один из них ничего не заметил. Ни один.
— Так бывает.
— А ты в феврале лежал с температурой сорок в гостиничном номере и покупал путы и заработал на масках
Я отпил кофе.
Вот здесь, если бы я был помоложе, я бы что-нибудь ответил.
Молодой человек в такой момент обязательно скажет что-то умное. Пошутит, объяснит, приведёт аргумент. Ему же приятно, что его хвалят.
Я не сказал ничего.
Пауза висела секунд шесть.
— Так что твой поляк не прав, — сказал я наконец.
— В чём именно?
— В том, что это национальное.
Элизабет подняла брови.
— Ты хочешь сказать, что это не про русских?
— Я хочу сказать, что это не про народы вообще. Это история.
Я поставил чашку.
— Человек, у которого всё было хорошо тридцать лет подряд, в кризис теряется. Это нормально, у него просто нет опыта. Он честно не знает, что делать, когда всё рушится, потому что при нём ничего никогда не рушилось.
— А у тебя рушилось.
— У меня рушилось четыре раза. Девяносто первый, девяносто третий, девяносто восьмой, две тысячи восьмой.
Я развёл руками.
— Твои сорок аналитиков не хуже меня. Они просто выросли в стране, где последние сорок лет всё более-менее работало. Им не повезло.
Элизабет молчала.
— В этом смысле, — сказал я, — я не умнее. Я просто с опытом.
Она посмотрела на меня очень внимательно, и мне на секунду показалось, что она гораздо трезвее, чем изображает.
— Красиво, — сказала Элизабет. — И бессодержательно.
— Ты повторяешься.
— Я знаю. Мне нравится эта фраза.
Она допила остатки виски и поставила бокал куда-то за кадр, глухо звякнув стеклом о стол.
— Ладно, ближе к теме, — Элизабет подалась ближе к экрану и нахмурилась, возвращаясь в деловое русло. — Ты обещал десять процентов. Так?
Я молча кивнул: — Так.
— Ну так что?
— Я правда тебя иногда не понимаю, Элизабет, — я качнул головой, поудобнее усаживаясь в кресле и поглядывая на замершего рядом Андрей— Давай я тебе ещё один секрет про русских расскажу. Русский человек отдаст последнюю рубашку несчастному и бедному — просто так, из жалости. Но он с превеликим удовольствием даст в морду тому, кто хоть немного богаче его. И начало двадцатого века — прямое тому доказательство.
— О чём это говорит? — я сделал паузу, глядя на неё прямо через объектив камеры. — Да о том, что Джон-младший — обычный поц. Он глубоко несчастен и занимается ровно тем, чем заниматься вообще не должен.
Я опирался локтями на стол и чуть подался вперёд:
— А ты влила триста миллионов в фонд. Причём, заметь, далеко не в самый удачный фонд. А это значит только одно: ты очень, чертовски богата. И у меня возникает вполне логичный вопрос: ты кто вообще такая и зачем ты здесь, Элизабет?
— Ну, хорошо хоть не в морду дашь, — с кривой ухмылкой протянула Элизабет, качнув головой. — Хотя иногда я люблю, когда меня поколачивают, знаешь...
— Лиз, ответь на вопрос, — повторил я, не дав ей уйти в пьяный флирт.
— Хорошо! — она вздохнула и тяжело потёрла переносицу. — Да, я богата. И я до смерти хочу доказать отцу и брату, что я что-то соображаю. Но на самом деле я ни хрена не соображаю! Зато я знаю одно главное правило: если ты чего-то не знаешь — найди того, кто знает.
Я молча отпил кофе, глядя на её слегка растрёпанный вид через океан.
— И ты решила, что этот «кто-то» — я?
— А кто ещё? — Элизабет посмотрела на меня уже без былой иронии, с неожиданной, почти трезвой злостью. — Ты удрал в свою Москву, вытащив с рынка четверть миллиарда чистогана, пока весь мир катится в ад. Ты видишь эти графики насквозь. Я даю тебе триста миллионов ликвидности, а ты делаешь так, чтобы мой отец и брат наконец перестали смотреть на меня как на бесполезную девку с чековой книжкой.
— Понятно, — сухо резюмировал я, переглянувшись с молчаливым Андреем. — Взрослые семейные комплексы за триста миллионов долларов.
Я чуть подался к камере:
— Только учти, Лиз. Раз уж ты наняла того, кто соображает, правило у нас теперь одно: рот держишь на замке, Джону за его «самодеятельность» на пятьдесят миллионов прочищаешь мозги строго по моей указке, и ни в один ордер без моего одобрения своими руками больше не лезешь. Даже после третьей бутылки. По рукам?
— По рукам, — буркнула Элизабет, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Я налью себе ещё немного?
— Только если последний, и сразу пойдёшь спать, — добавил я. — И ещё: если ты свалишь из фонда Джона, я дам тебе отличную наживку — процентов на семьдесят прибыли. Правда, понятное дело, с тебя мои десять процентов. По рукам?
— Ну! Я же говорила, что я не дура! — задорно рассмеялась Элизабет в экран, снова поднося бокал к губам. — Чувствовала ведь, что тут что-то нечисто! Говори, что за идея?
— Сначала ты уходишь из фонда- отрезал я, спокойно встречая её хмельной, но резко прояснившийся взгляд. — Все подробности — только когда я увижу подтверждение отзыва твоих денег оттуда.
Элизабет пристально посмотрела на меня через океан, пытаясь разглядеть блеф,
— Жестоко ты — протянула она, но в её голосе уже вспыхнул чисто азартный, хищнический огонёк. — Семьдесят процентов, значит? И десять тебе...
— Сначала выход из фонда, Лиз.
— По рукам, — усмехнулась она и в один клик оборвала связь.
Экран погас. В кабинете снова установилась тишина, разбавляемая только мерным гулом серверных стоек.
Андрей повернулся ко мне и подпёр подбородок кулаком: — Ты только что лишил Джона-младшего его главного институционального козыря, или мне показалось?