Страница 121 из 182
— Хорошо, — выдохнул я, открывая глаза. Мой голос снова стал сухим и собранным. — Передай ей, чтобы собирала вещи своего любимого... И скажи, что все сопли влюблённых — только внутри комнаты, а снаружи... — я сглотнул подступившие слова и закончил: — скажи, что это моё последнее условие, и спорить со мной сейчас смертельно опасно.
— Спасибо, пап, — облегчённо шепнула Алиса.
— Пап, мы любим тебя, — тихо, в один голос добавили девчонки.
— Я тоже. Всё, девчонки. Отключайтесь. Мне пора.
Горло сжал судорожный, болезненный спазм. В эту секунду бешеной ярости и бессилия хотелось сгрести ноутбук за крышку и со всего размаху швырнуть его в стерильно-белую стену номера.
Экран погас. В комнате снова воцарилась звонкая, давящая тишина.
Я медленно подошёл к зеркалу. Из запятнанного брызгами пены стекла на меня смотрел мужчина с перекошенным лицом. В жилах закипала ядовитая смесь из гордости, старой обиды и полного абсурда происходящего.
Интересно, что ещё мне подкинет эта жизнь? По правилам этого безумия, для полного комплекта и по ещё одному роялю в кустах к воротам нашего «ковчега» должна прийти Марина и громко постучаться. И кто вообще сказал, что проживать жизнь второй раз будет легче? Хотя... никто ведь и не говорил. Знания о будущем не защищают от чужой глупости и собственной боли.
Я сделал несколько глубоких вдохов, заставляя мышцы лица расслабиться. Отражение постепенно возвращало прежнюю ледяную, непроницаемую маску.
Пора было возвращаться. Внизу ждал Манхэттен, который ещё не догадывался о приближающемся воскресном тупике. Впереди был ужин в Le Bernardin, тонкий словесный фехтовку с Элизабет и подготовка к зачистке активов. Личные катастрофы и призраков прошлого пришлось запереть глубоко внутри — по крайней мере до тех пор, пока на биржевом табло в понедельник не обрушатся первые индексы.
Я закончил бриться, надел единственный оставшийся чистый комплект, затянул узел галстука и шагнул к выходу из номера.
Через час, сидя в ресторане и слушаялёгкую, отточенную болтовню Элизабэт о том, как она училась в Стэнфорде на юриста, я смотрел в сторону бара. И мне до ужаса, до дикой судороги в челюсти хотелось нарезаться. Нарезаться просто в сопли.
Без этих хрустальных бокалов, без выверенной подачи и фарфора. Нажраться по-простому: сначала двойной виски, потом полировать всё это холодным пивом, и так раз несколько,а потом подойти к какому-нибудь размякшему от сытости холёному инвестору, упереться в него тяжелым взглядом и с вызовом спросить: «Вы что-то сказали?» И когда тот начнёт заикаться — отчеканить: «Джентльмену всегда есть что сказать»
Вот это прямо сейчас было моей настоящей, искренней мечтой. Просто сбросить всю эту искусственную шкуру, по-русски нажраться в хлам и хорошенько с кем-нибудь подраться. Без дипломатии, без двойного дна и без этих выверенных светских пауз.
На каком-то этапе Элизабет вдруг замолчала на полуслове, чуть подалась через стол и, широко раскрыв глаза, выдала прямо в упор:
— Игорь, скажи... ты гей?
Я аж вином поперхнулся. Едва удержав хрустальный бокал, я глубоко закашлялся и судорожно прижал к губам накрахмаленную салфетку.
— Что?! Почему гей?
Элизабет откинулась на спинку кресла и слегка прищурилась, изучая меня с искренним недоумением:
— Ну а как это ещё объяснить? Я уже полчаса перед тобой изощряюсь: глазки строю, истории наворачиваю, комплименты делаю, тонко намекаю... А ты сидишь с каменной рожей, смотришь сквозь меня, вежливо киваешь и будто вообще из другого мира. Ни одного движения навстречу, никакой реакции.
Я смотрел на неё и с трудом сдерживал, нервный смех. В её безупречной, избалованной успехом системе координат всё было просто: если мужчина не плавится от взгляда такой женщины, с ним явно что-то не так.
Она не могла знать, какой шторм бушует в моей голове. Что там, под этой идеальной оболочкой, с треском рушится мировая финансовая система, сжимается пружина маржин-коллов, а на другом конце планеты мои девчонки пытаются вытащить бывшую жену из Москвы до того, как город накроет тотальный карантин. На фоне этого личного и глобального Апокалипсиса весь её стэнфордский лоск, тонкий флирт и светский глянец Le Bernardin выглядели как фальшивая бутафория.
— Я не гей, — тихо проговорил я, аккуратно поставив бокал на скатерть и посмотрев ей прямо в глаза. — И ты потрясающая, очень красивая женщина. Но у тебя таких, как я, вагон и ещё тележка. Ты же явно не для коллекции меня пригласила, правда?
Элизабет на секунду замёрзла. С её лица окончательно слезла маска светской кокетки, уступив место настоящему, острому интересу.
— Вот как... — она чуть наклонила голову, медленно качнув бокал. — И как? Как ты это понял?
А я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закручивается безумный, сюрреалистичный узел. Я люблю — или любил — одну, с которой осталась вся прошлая жизнь и за детей которой я готов глотку рвать. Мне хорошо и спокойно с другой — с Полиной, в которой чувствуется редкая, молчаливая чистота. И при этом прямо сейчас, пардон за мой французский, ко мне в трусы пытается залезть накрахмаленная красотка с Уолл-стрит.
Объясните мне что происходит или уже налейте
— Очень просто, Элизабет, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил я. — Ты сливаешь флирт только тогда, когда надо отвлечь внимание от главной проблемы или купить лояльность, которую не добудешь за деньги. А у нас на носу понедельник. Давай без балета: зачем я здесь?
— Рассказывай, Игорь, — тихо сказала она, подавшись вперёд.
— Что рассказывать?
— Всё рассказывай. Представь, что я терапевт, и рассказывай.
Я поглядел на её бокал, на вылизанную скатерть, на чопорных официантов, снующих по залу Le Bernardin, и отрицательно качнул головой:
— Тогда не здесь. Пошли в нормальный бар. Потому что в этой стерильной обстановке из меня и слова правды не выжмешь.
Элизабет даже не задумалась. В её глазах мелькнул азарт человека, которому тоже до смерти надоел этот корпоративный театр.
Она легко щёлкнула пальцами подозванному официанту:
— Счёт на фирму.
Даже не взглянув на папку с чеком, она встала из-за стола, подхватила сумочку и кивнула мне:
— Пошли. Я знаю одну действительно знатную забегаловку.