Страница 122 из 182
Через десять минут мы вышли из представительского авто возле прокуренного, узкого бара где-то в подворотнях адской кухни. Здесь не пахло белым вином и стэнфордским лоском — здесь пахло пролитым пивом, дешёвым бурбоном и настоящей, дикой нью-йоркской ночью.
Её массивный охранник остался на улице у входа, нахмурившись и с опаской оглядывая темный переулок. А мы пробились к липкой стойке.
— Два двойных виски, — бросила Элизабет бармену, даже не глядя в меню, и повернулась ко мне, облокотившись на стойку. — Ну что, «пациент»? Мы в правильном месте. Жги. Почему ты смотришь на весь этот город так, будто он уже умер?
А дальше память начали затягивать сизые клочья тумана. Помню только, как слова сами посыпались наружу — сбивчивым, неостановимым потоком.
Я говорил про Полину — без имени, но так, что всё и без имён было предельно ясно. Говорил про Лену, про Марину, про Катю, остающуюся в Москве, и про того парня, что вез их... Я искренне надеялся, что если выплесну из себя эту муть, станет хоть немного легче. Но легче не становилось. Напротив, всё казалось только паршивее и тошнее.
А потом тонкая грань между разумным самоконтролем и дикой усталостью просто треснула.
Рядом с Элизабет за стойку примостился какой-то разгорячённый алкоголем мужик. Что-то ляпнул, полез с сальными намеками. Элизабет не раздумывая влепила ему звонкую пощёчину. Тот озверел и толканул её — грубо, со всей дури, едва не сбив с ног.
И в этот момент во мне что-то окончательно сорвалось. Все эти дни безупречного фасада, выверенных улыбок, страха за детей и лицемерного корпоративного балета выплеснулись наружу одним глухим взрывом.
Я не помню, как сбил его на пол. Помню только тупую отдачу в костяшках и то, как с каким-то искренним, диким наслаждением месил его ногами прямо на залитом пивом полу. Вокруг орали, кто-то хватал меня за пиджак, пытался оттащить, визжали женщины, кричал бармен... Но я рвался назад, выбивая из этого ублюдка — а заодно из самого себя — всю накопившуюся ярость.
А потом все закрутилось снова и мы стояли спиной к спине с элизабетовским телохраителем и отбивались, пока всё не прекратилось в один момент, когда нас наконец растянули по сторонам. Всё окончательно превратилось в смазанный калейдоскоп: пёстрые круги неоновых вывесок, едкий запах перегара и табака, непрерывный звон в ушах. Побитые мужики, сплёвывая кровь и зажимая нос, неожиданно без всякой злобы угощали нас виски — отдавая дань уважения этой бессмысленной драке.
Я сжал сбитыми пальцами холодное стекло. Лицо горело, кулаки норовили отказать, но в груди... В груди впервые за эти бесконечные сутки установилась абсолютная, звенящая тишина. Шторм внутри наконец-то выгорел дотла.
открыл глаза от резкого, раздирающего мозг звонка телефона.
— Алло... — прохрипел я в трубку, едва выговорив слово.
Во рту была не просто Сахара — там стояло настоящее адское пекло, будто я всю ночь глотал раскалённый песок и сухую пыль. В комнате царил полумрак, плотные тяжёлые шторы полностью перекрывали утренний свет. Я повеёл рукой почужому покрывалу и осознал: я был не в своём номере.
Я осторожно потянулся, пытаяс собрать в кучу гудящие мысли, и в этот момент ощутил тёплое, мягкое прикосновение. Со спины меня уверенно и по-хозяйски обнимала женщина, уткнувшись лицом мне между лопаток.
— Мистер... — послышался из динамика телефона сонный, но всё ещё узнаваемый бархатный голос Элизабет. — В следующий раз предупреждайте, что вы, русские, пьёте как лошади. И ещё: теперь мне окончательно понятно, почему вас никто не любит.
— Это ещё почему? — прохрипел я, с трудом проталкивая слова сквозь застрявший в горле сухой песок.
— Потму что ты сначала подрался с мужиком, тут же с ним пил виски и мирился, а потом вы вдвоём проучили тех, кто на него напал! Вам, русским, по-моему, вообще всё равно, с кем драться.
— Неправда, — прохрипел я, перекладывая телефон к другому уху. — Нам всегда нужен повод.
— Ясно, — усмехнулась она на том конце провода. — Мой охранник с выбитыми пальцами передал: если я ещё хоть раз пойду в ресторан с мистером Пахомовым, он будет брать отгул или сразу уходить на больничный — так будет лучше для его здоровья.
«Твою мать...» — крутилось у меня в гудящей, тяжёлой голове, вопрос
Если Элизабет звонит мне по телефону из своего дома... то чья тёплая рука прямо сейчас легла мне на талию, и кто, чёрт возьми, сопит мне со спины прямо между лопаток?!
— И ещё, Игорь, — её голос в динамике внезапно потерял всю сонную мягкость, став сухим, колким и ядовитым. — Ты мне должен. И моя ставка за твои услуги отныне — десять процентов. И ни процентом больше.
— За что?! — вырвалось у меня,
— За то, что ты... у Полины! Вот за что. Всё, наслаждайся, — отрезала она.