Страница 120 из 182
Глава 32
Тот, кто думает, что Полина прибежит после тог как Элизабет пригласила меня в ресторан в слезах и станет умолять всё вернуть, — просто плохо знает женщин.
Настоящая женская гордость работает иначе.
Она закроется. Выстроит между вами глухую стену и скорее сожрёт себя изнутри, чем сделает шаг навстречу человеку, который её обесценил.
Вечером Элизабет перезвонила.
Голос в трубке был мягкий, бархатный и чертовски красивый. Голос у неё вообще оказался лучшим, что в ней было, — а в ней было немало.
Без предисловий она пригласила меня поужинать. Назвала место, о котором не надо объяснять никому, кто хоть раз бывал в этом городе.
Она филигранно владела искусством светского разговора.
Полунамёками, между делом, она аккуратно уронила мысль, что предстоящий понедельник будет очень тяжёлым днём для всех нас.
А потом, как бы вскользь, добавила, что это, возможно, наш последний шанс нормально поужинать в заведении такого уровня. Из-за истории с короной город вот-вот начнёт закрывать рестораны или жёстко ограничивать число гостей.
Если бы я не переболел, я бы отказался не раздумывая и остался в номере.
Но я переболел. Иммунитет пока был, а сидеть в четырёх стенах мне ещё предстояло, и предстояло долго.
Я коротко рассмеялся в трубку.
— То есть сегодня лучше, чем завтра?
— Логика подсказывает.
— Логика права. Если заведение закрывают, откладывать ужин неразумно.
—
Мы договорились о времени, и я повесил трубку.
Одеваясь и кое-как наводя порядок на лице дешёвой одноразовой бритвой, я услышал знакомый резкий сигнал.
Я смахнул пену с пальцев и нажал ответ.
На экране выскочили три родные мордашки.
Аня, Настя и Лисёнок, сгрудившиеся перед камерой в домашних пижамах.
—
— Пап, у нас проблемы, — сказала Настя.
Сердце заколотилось в горле.
Мгновенно, до того как мозг успел что-либо обработать.
Вся моя ледяная выдержка, все контрольные списки и весь холодный расчёт рассыпались в пыль за одну долю секунды.
Настоящий страх не живёт на Уолл-стрит.
Его нет ни в маржин-коллах, ни в обвалах, ни в судах, ни в переговорных с микрофонами.
Он настигает тебя вот так: когда за шесть тысяч километров твои дети смотрят в камеру недетскими глазами и произносят три слова.
— Что?! Кто-то заболел?!
Голос у меня сорвался. Я это услышал сам и ничего не смог сделать.
— Настя! — Лисёнок закатила глаза к потолку. — Ну когда ты научишься нормально разговаривать?!
Она развернулась к камере.
— Пап, всё нормально. Не надо делать проблему на пустом месте.
Я шумно выдохнул и прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой дикий бег.
— Фух.
Помолчал секунду.
— Настя. Когда ты соберёшься замуж — пусть об этом скажет Аня.
Девчонки захлебнулись хохотом.
Все три сразу.
Этот чистый, безо всякой причины смех, прорвавшийся через динамик ноутбука, в одну секунду выжег всё липкое напряжение, которое копилось во мне последние дни.
Если смеются — значит, всё нормально.
— Пап, — сказала Алиса, глядя на меня прямо и совсем по-взрослому. — Проблема в том, что Катя решила остаться в квартире в Москве.
Я почувствовал мгновенное уколывающее облегчение. Где-то в глубине души, конечно, увидеть её хотелось — старые чувства не выжигаются за один день. Но Катя давно стала главным раздражающим фактором, способным превратить любой семейный ковчег в зону бесконечных войн.
— Ну хорошо, — пожал я плечами, старательно делая вид, что мне всё равно. — Пусть остаётся.
— Не «пусть»! — с горячностью перебила она. — Ковчег строился для всех! И пускай вы в разводе, но это всё равно неправильно. Андрей нам подробно рассказал, как вы болели... Пап, если там хотя бы половина правды, то то, что сейчас надвигается, — это кошмар!
Я сжал челюсти, чувствуя, как беззаботная атмосфера беседы рушится на глазах: — Так почему она упёрлась? Почему не хочет уезжать из города?
— Из-за Влада, — тихо ответила Алиса.
Это имя прозвучало в номере нью-йоркского отеля как сухой, взведённый щелчок затвора.
— И... пап, — Алиса подалась ближе к объективу камеры, и в её глазах мигнул настоящий, недетский страх. — Она девочек к себе тянет. Ты понимаешь?
Воздух в лёгких на секунду застрял. Вся эта финансовая игра, суета вокруг ужина с Элизабет, опционы на десятки миллионов и падение рынка в понедельник — всё мгновенно выцвело и стало мелкой пылью.
Влад. Человек, который методично разрушал мою прошлую жизнь, теперь пытался запереть моих детей в гигантском мегаполисе прямо накануне катастрофы, пока я застрял на другом конце океана.
— Понимаю, — проговорил я. Мой голос потерял всю отцовскую мягкость, превратившись в ровный, стальной лед. — Я всё очень хорошо понимаю.
так что дальше
Пап, я понимаю тебя и понимаю твои чувства, но нельзя ей дать уйти, — твёрдо сказала Алиса.
— Алиса! — психанул я, с силой проводя ладонью по лицу. — Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь, да? Ты просишь меня тащить за собой человека, который разрушил всё, что мог!
— Да, пап, — перебила она, и в её голосе впервые звякнула взрослая, непреклонная сталь. — И мы должны пройти это. А дальше… дальше пусть каждый идёт своей дорогой.
— Алиса… — почти застонал я, чувствуя, как в груди всё сжимается от глухой, выжигающей изнутри гордости и бессилия.
— Пап, только так, — тихо, но твердо повторила она.
Я закрыл глаза. На экране молчали девчонки, ожидая моего решения. Мой «ковчег», который я так тщательно проектировал, расчетливо закупая ресурсы и высчитывая риски пандемии, трещал по швам не из-за биржевых индексов, а из-за человеческой глупости и старых обид. Если Катя останется в Москве с Владом, она затянет туда и детей. А позволить ей рисковать их безопасностью накануне тотального хаоса я не имел права.
Придётся наступить себе на горло. Забыть про эго, про предательство, про того же Влада и про всё, что жгло меня последние годы. Нужно просто забрать их всех и запереть в безопасном месте.