Страница 10 из 182
— Я звонил ему каждые полчаса. Орал на него. Заставлял покупать, когда все продавали, и скидывать за минуту до того, как рынок делал очередной отскок. Я провёл его по лезвию. В тот день Джон не просто выжил — он заложил фундамент вашего сегодняшнего фонда.
Я подался вперёд.
— Скажи мне: откуда восемнадцатилетний парень из Союза мог знать поминутный расклад катастрофы, которой в истории рынка ещё не было?
Он выдохнул. Пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.
— Ты хочешь сказать, у тебя был инсайд? Слив из ФРС?
— Так.
Я потёр щёку, помолчал.
— Даю дальше. И точнее.
Я качнул виски на дне стакана и смотрел, как янтарь стекает по стеклу.
— За несколько дней до девятнадцатого октября я через Джона купил путов на двести тысяч долларов. Сыграл на понижение по самому жёсткому сценарию. Ты представляешь, что такое двести тысяч долларов в восемьдесят седьмом для советского человека? Зарплата бабушки Алисы по чёрному курсу была от силы сорок долларов в месяц. Сорок, Андрей. За эти деньги люди в Союзе вкалывали месяц. А у меня на кону стояло двести тысяч.
Он не шевелился и не перебивал. В его финансовых мозгах прокручивался масштаб авантюры.
— И когда девятнадцатого рынок полетел в преисподнюю, к вечеру, на самом закрытии, у меня на руках было шесть миллионов. Кэшем. Из ниоткуда.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— А за полчаса до финального гонга, когда пол в зале был засыпан бумагой, а брокеры выли, я взял из этого выигрыша два миллиона и поставил их на колл. На повышение. На отскок следующего утра.
Он выдохнул сквозь зубы.
— Два миллиона... За полчаса до закрытия чёрного понедельника? — переспросил он тихо. — В разгар катастрофы, когда никто не знал, выживет ли вообще финансовая система?
— В разгар, — кивнул я. — Потому что я точно знал: утром рынок отыграет несколько процентов назад. И Джон исполнял эти ордера, плача мне в трубку и считая меня либо сумасшедшим, либо дьяволом.
Я выдержал паузу.
— Откуда парень из Москвы мог это знать? Скажи мне как выпускник Стэнфорда. Откуда?
— Я не знаю, — проговорил он. — Откуда ты мог это знать?
— Оттуда, — отчеканил я. — Оттуда, где я эту жизнь уже прожил. Где я также помню девятнадцатое марта этого года. И двадцатое. И майские котировки той самой круизной компании, которую ты собираешься усреднять. И которую усреднять нельзя.
Андрей застыл.
В глазах, привыкших искать закономерности в графиках, стоял ужас человека, у которого только что рассыпалась картина мира. Он искал логическую ошибку в моих словах и не находил, потому что восемьдесят седьмой год висел перд ним фактом, который не оспоришь.
— Что ты знаешь про город Ухань? — спросил я, глядя ему в переносицу.
— Ну... — Он неопределённо повёл плечом. — Какой-то грипп у них там. Очередная дрянь вроде птичьего или свиного. У них вечно чёрт знает что творится.
— Это не дрянь, Андрей. Это камень, который сломает хребет всему, на чём стоит твой привычный мир. Через месяц он выйдет за пределы Китая. Через полтора остановит пассажирские перелёты, закроет границы и запрёт по квартирам три миллиарда человек.
Он молчал.
— Ты думаешь, Нью-Йорк непотопляем. В марте на Манхэттене не останется никого, кроме редких прохожих и сирен. В Центральном парке развернут армейские палатки под полевые госпитали. На Пятой авеню станет тихо, как после ядерного удара. Бродвей, рестораны, офисы — всё встанет. Компании с многомиллиардной капитализацией будут улетать вниз по десять-пятнадцать процентов за сессию, потому что люди просто перестанут выходить из дома.
Я говорил ровно, не повышая голоса.
— Это не банковский кризис, который ФРС заливает свеженапечатанными деньгами. Это биологическая пауза, которой рынки не видели сто лет. И когда волна накроет Уолл-стрит, твои элитные лайнеры превратятся в чумные баржи, которым не дадут зайти ни в один порт мира.
— Ты веришь в цифры за прошлый год. А я видел, как этот сытый город становится призраком. Ты вспомнишь каждое моё слово в тот день, когда над Манхэттеном закроют небо.
— Ты... ты хочешь сказать, что ты буквально оттуда? — Голос у него упал до шёпота. — Игорь, ты понимаешь, как это звучит? С точки зрения здравого смысла, физики, чего угодно. Это же безумие.
— Безумие — это усреднять позицию по компании, чьи корабли через три недели станут плавучими изоляторами, — отрезал я. — Безумие — верить, что мир, в котором ты привык жить, останется прежним. Забудь свою экономическую теорию.
Я перехватил его взгляд.
— Паника сожрёт рынок быстрее, чем ты успеешь выставить стопы. Твоя позиция потеряет не двадцать и не тридцать процентов. Восемьдесят. От каждого доллара останется пятачок. И если ты прямо сейчас не закроешь фонд, не вынешь деньги и не посадишь беременную жену, ребёнка и моих девчонок в самолёт до Москвы — будешь смотреть, как рушится твой идеальный мир, из запертой квартиры, без единой возможности вылететь.
Он дышал тяжело и не отводил глаз.
— И что ты предлагаешь? — выдавил он наконец. — Закрыть все позиции за один день? Выйти в кэш?
— Не просто в кэш. — Я усмехнулся криво, и в горле снова отозвался жгучий след виски. — Ты встанешь в шорт. Продашь весь этот сытый ослепший рынок с потрохами. И сделаешь на этом деньги, о которых в твоём Стэнфорде на лекциях даже не заикались.
Я поднялся из-за стола.
— Но сначала — билеты. Домой, в Москву.
— Я не верю тебе, — тихо сказал он.
Он смотрел на меня с тревогой и сочувствием, и вот это сочувствие было хуже любого спора. Так смотрят на человека, у которого что-то не в порядке с головой, и прикидывают, кому из родни звонить первым.
— И если тебе нужна помощь...
— Андрей.
Я вздохнул и перебил его.
— Я не прошу тебя мне верить. Я предлагаю сделку.
Он замолчал. Слово «сделка» он понимал лучше, чем слово «помощь».
— Сколько твоих личных денег в фонде?
— Моих? — Он потёр подбородок. — Ну... миллионов тридцать, наверное.
— До первого марта время ещё есть. Я заключаю с тобой пари. Идёт?
— Давай, — сказал он тихо.
Согласился он слишком быстро. Так соглашаются с больными: лишь бы не спорить, лишь бы человек успокоился и дал доесть.
—
Я и не думал на него обижаться.