Страница 9 из 182
— Ты действительно думаешь, что я прилетел сюда оттого, что у меня сердце разбито? — я опустил пустой стакан на стол с глухим, тяжелым стуком. — И мне нужна жилетка, чтобы поплакать? Плохо же ты меня знаешь, Андрей.
Он явно был сбит с толку.
— Тогда я не понимаю... — Андрей качнул головой, чуть нахмурившись и вглядываясь в меня с нарастающим напряжением.
— Скажи мне, Андрей, — я подался вперед, положив тяжелые руки на тёмный орех стола. — Вот ты отличный трейдер. Стэнфорд окончил. Учился легко.
Я сделал короткую паузу, видя, как в его глазах вспыхивает глухое непонимание моих слов.
— Ты много знаешь но ты не видел, как рушатся целые системы за одно утро. Ты вырос в мире, где если ты умный, собранный и делаешь всё по науке, то рынок тебя обязательно вознаградит. Ты искренне веришь в цифры, в биржевую отчётность, в семилетний рост дивидендов и в то, что правила игры не меняются посреди партии.
Андрей чуть сжал губы, собираясь возразить — аккуратно, взвешенно, с цифрами на руках, как он умел. Но я поднял ладонь, не дав ему вставить ни слова.
— Ты построил всю свою уверенность на том, что этот сытый мир вокруг нас — рационален.
— Нет, — Андрей качнул головой, нахмурившись. — Я помню твою теорию. Помню всё, что ты говорил про покупку настоящего актива, когда он обесценен до предела. Но сейчас вряд ли то самое время. Финансовые показатели…
— Финансовые показатели, извини меня, — это проститутка, которая изо всех сил пытается сойти за невинную девицу, — перебил я его резко, не дав договорить. — В две тысячи седьмом году все эти умники в строгих костюмах тоже были железобетонно уверены, что недвижимость и ипотечные бумаги будут расти вечно. Отчётность трещала от оптимизма, рейтинговые агентства штамповали высшие баллы, а аналитики с пеной у рта доказывали, что наступила новая эра непотопляемого капитализма. И что в итоге? Прошёл ровно год, и от их блестящих инвестиций в лучшем случае осталась четверть суммы. А остальные просто умылись кровью . хотя ты прав показатели сейчас просто хоть в рамочку вкладывай.
— Я тогда действительно тебя не понимаю, — тихо произнёс Андрей, растерянно качнув головой.
В этот момент официант, движимый бесшумной тенью, с молитвенным почтением поставил мне ещё одну щедрую порцию. Едва его пальцы отпустили хрусталь, я снова поднял тяжелое стекло и разом отпил добрую половину. Острая, терпкая волна снова мгновенно опустилась в желудок. «Как бы не накидаться раньше, чем мясо принесут», — промелькнула трезвая, сухая мысль, но зажим в висках отступил окончательно, уступая место звенящей ясности.
я опустил стакан на стол и посмотрел зятю прямо в глаза:
— Хорошо. Давай я тебя по-другому спрошу. Ты Кинга читал? Книгу, где герой попадает в прошлое и хочет спасти Кеннеди?
Андрей на секунду задумчиво прищурился, откидываясь на спинку кожи дивана, и в его взгляде мелькнуло легкое удивление.
— «11/22/63»? Помню, конечно, — ответил он, пожав плечами. — Я у Кинга вообще мало что люблю — вся эта его хоррор-чернуха и мистика совсем не по мне. Но этот роман действительно зацепил. Я в Стэнфорде на факультативе по современной американской литературе по нему даже эссе писал. Сильная штука — про попытку обмануть историю и эффект бабочки. Но при чём здесь Кеннеди, Игорь?
Разговор прервали два официанта, бесшумно выросшие у стола с тяжелыми подносами. На полированный орех одновременно легли две массивные белоснежные фарфоровые тарелки. От стеков исходил густой, дурманящий аромат дыма и мяса.
Виски окончательно сделал своё дело — внутри вспыхнул дикий, первобытный аппетит. Желудок требовал настоящей, плотной еды.
Я не стал сразу отвечать на вопрос Андрея. Игнорируя висящее в воздухе напряжение, я взял в руки приборы — тяжелую вилку и острейший стейковый нож. Сталь легко вошла в сочную мякоть. Из глубокого надреза мгновенно вытекла узкая розовая струйка мясного сока с сукровицей, медленно расплываясь ярким ручейком по идеально белому глазурованному фарфору.
После стейка в теле появилось сытое тяжёлое тепло, и жизнь перестала казаться такой уж паршивой. Оставалась мелочь: объяснить этому гению сухого анализа, что мир вокруг него доживает последние спокойные дни.
— Тогда зайдём с другого конца, — проворчал я, глядя на него исподлобья. — Что ты вообще знаешь о том, как я начинал? Откуда взялся мой первый капитал.
Андрей задумался, крутя в пальцах салфетку. Взвешивал, насколько можно быть откровенным.
— Ну... Если отбросить то, что Алиса тебя любит и при каждом случае хвастается, будто ты в восемнадцать лет уже был миллионером, — в чём я, честно говоря, сомневаюсь, — то картина ясная. Ты делал правильные вещи. Грамотно отыграл приватизацию, вовремя вынул кэш, весь прибыток запустил в Nike. С точки зрения рынка ход безупречный. Потом вошёл в российскую нефтянку в девяносто восьмом, когда её положило дефолтом...
— Андрей. — Я выставил ладонь. — А кто такой Джон-старший, ты знаешь? И почему мы с ним друзья до гроба?
Он пожал плечами.
— Ты неординарная личность, Игорь. Я всегда думал, вы пересеклись по крупным сделкам. Или он был твоим брокером, когда ты выходил на американские площадки.
Он нахмурился.
— Хотя Джон-младший однажды по пьяни ляпнул, что ты просто за шиворот вытащил его папашу из глубокой задницы после какой-то паршивой сделки. Мне это тогда показалось странным. Ты, при всём уважении, не страдаешь избытком человеколюбия. И пылкой любовью к американцам никогда не отличался.
— Нелюбовь у меня не к американцам, а к снобизму. Но сейчас это неважно.
Я скрестил пальцы в замок.
— Важно другое. Чёрный понедельник, восемьдесят седьмой. Доу теряет двадцать два процента за один день. Паника такая, что взрослые мужики в дорогих костюмах срывают галстуки и блюют в туалетах биржи. Джон-старший стоит в яме и набирает убытки. Он в шаге от полного разорения.
Я сделал паузу.
— А я сижу во Франкфурте. У меня нет ни его образования, ни выходов на регуляторов, ни терминалов, которых тогда и в проекте не было. У меня есть проводной телефон и понимание того, что произойдёт в ближайшие двое суток.
Андрей молчал, но в глазах у него зажёгся острый профессиональный интерес.