Страница 87 из 168
— И последнее. Если хоть один слух выйдет за пределы твоего кабинета до восьми утра — ты вылетишь вслед за моей секретаршей. Без пособия. Опечатай кабинет и сейф, пусть служба безопасности пришлёт человека.
— Понял.
— Да, и вот что. — Я помолчал. — Ты обязан доложить Петру Васильевичу и Аркадию. Я это понимаю и не прошу тебя нарушать процедуру. Просто дай мне до восьми утра. Если к восьми я не появлюсь с бумагами и не подпишу выход из группы — звони им сам и передавай всё, что у тебя есть.
— Договорились, — сказал Вадим совсем другим тоном. Деловым.
Я сбросил вызов.
Двери лифта раздвинулись на подземной парковке. Прохладный воздух, пахнущий бензином и сыростью, немного привёл меня в чувство, но тяжёлый ком в груди никуда не делся.
Я сел за руль, повернул ключ и уставился в тёмное лобовое стекло.
Деньги найдены. Юристы заряжены. Завтра утром вся стариковская комбинация будет смята и выброшена в утиль.
Вот только радости от этой победы не было ни капли.
Войну за завод я выиграл ещё до того, как она началась.
А Катю потерял.
Ночь превратилась в нескончаемый, лихорадочный бред. Я не сомкнул глаз ни на минуту.
Огромный трёхэтажный дом, который я когда-то строил как укрытие от внешнего мира, сейчас казался мне холодным и чужим склепом. Четыреста квадратных метров тишины вытягивали из меня остатки сил. Я бесшумно блуждал по тёмным, застеленным мягкими коврами коридорам, словно призрак, измеряя шагами комнаты и судорожно пытаясь выстроить в голове идеальную комбинацию завтрашнего дня.
Несколько раз за ночь я тихонько приоткрывал дверь в детскую. В комнате мягко светил ночник в форме луны, а на широкой кровати, обняв плюшевого медведя, спокойно спала Алиска. Я стоял на пороге, слушая её ровное, тихое дыхание, и меня сжимала дикая, удушающая тоска. Я смотрел на дочь и понимал: если я сейчас сломаюсь, если поддамся на эти уродливые светские манипуляции, если позволю вывернуть мою жизнь наизнанку ради чужих бизнес-планов — с каким лицом я потом буду смотреть ей в глаза? Что я скажу Кате, если потеряю её навсегда из-за собственной нерешительности?
Вернувшись в кабинет, я обложился черновиками и распечатанными сводками. До самого рассвета я расписывал все возможные варианты завтрашнего переворота. Я просчитывал каждый шаг, каждое слово, каждый юридический нюанс. В голове крутился жесткий математический алгоритм: если я выкупаю завод на свои личные двадцать миллионов долларов, я мгновенно выбиваю табуретку из-под ног у французской стороны. Наш совместный бизнес с Петром Васильевичем остаётся чистым, а «свадебный подарок» превращается в пшик. У Патриции не остаётся ни единого козыря для шантажа, а у старых дедов — ни единого повода играть в великих свах.
Единственной неизвестной переменной в этой уравнении оставалась Катя. Но чтобы бороться за неё, мне нужно было сначала полностью очистить поле от этой ядовитой лжи.
В шесть утра я принял ледяной душ, который лишь немного сбил тяжесть в голове, переоделся в строгий тёмный костюм и выехал в офис.
В семь утра здание нашей компании ещё спало. Серые коридоры встретили меня гулкой тишиной и запахом чистящих средств. На восьмом этаже, в юридическом отделе, горел единственный свет.
Вадим сидел за заваленным бумагами столом. Выглядел он так, будто его только что вытащили из под завала: галстук съехал набок, глаза налились кровью от усталости, а рядом возвышалась батарея из пустых бумажных стаканчиков из-под кофе. Он, судя по всему, тоже не спал ни секунды.
— Игорь Валерьевич... — сиплым голосом произнёс он, поднимаясь мне навстречу и тяжело опираясь о стол. — Всё готово. Подтверждения транзакции и гарантийное письмо из Нью-Йорка от вашего Джона пришли полтора часа назад. Юридически тут всё заблокировано намертво. Если вы поставите подписи, назад дороги не будет.
Я молча подошёл к столу и начал быстро, страница за страницей, пробегать глазами по строчкам договоров. Все сформулировано безупречно: прямое финансирование от частного лица, выкуп доли, передача всех представительских полномочий на переговорах Сергею, полный уход от схемы совместного предприятия с французской династией.
— Давай перо, — отрезал я.
Я подмахивал документы один за другим, чувствуя, как с каждым росчерком пера меняет направление вся история нашего предприятия. Вадим смотрел на меня с каким-то смешанным чувством ужаса и невольного уважения.
— Вы сумасшедший, Игорь Валерьевич, — тихо выдохнул он, собирая подшитые акты в пухлую кожаную папку. — Пётр Васильевич же взорвётся.
— Пусть взрывается, — ответил я, застёгивая пиджак. — Главное — чтобы взрывная волна сожгла весь этот мусор.
К девяти часам утра в главный переговорный зал начали собираться участники.
Я специально зашёл самым последним. Двери с тихим щелчком закрылись за моей спиной. За огромным овальным столом из тёмного ореха уже восседала вся ключевая верхушка.
В центре сидел Пётр Васильевич — довольный, румяный, в прекрасном расположении духа. Рядом с ним расположился Аркадий Владимирович, наш финансовый директор, что-то тихо помечавший в блокноте. Чуть дальше сидел Серёга — он выглядел дерганым, постоянно поправлял манжеты и бросал на меня тревожные, вопросительные взгляды.
Французская делегация занимала противоположную сторону стола. Старый хитрый Луи сидел во главе, пожёвывая потухшую сигару, а рядом с ним расположилась Патриция. Сегодня она была в безупречном чёрном жакете, с идеально уложенными волосами и холодным, непроницаемым выражением лица.
Я не стал садиться рядом с Петром Васильевичем или Сергеем. Я демонстративно отодвинул тяжелое кожаное кресло в самом конце стола — особняком ото всех, на визуальном отшибе.
В переговорной нависла пауза. Мой демонстративный жест не остался незамеченным.
Пётр Васильевич удивлённо нахмурился, переглянулся с Аркадием и, упершись ладонями в стол, спросил:
— Игорь? Ты чего это там примостился, как бедный родственник? Пересядь ближе к нам, нам тут финальные протоколы подписывать. И вообще... ты выглядишь так, будто тебя всю ночь черти по буеракам гоняли. В чём дело?
Серёга напряжённо выпрямился, а Аркадий Владимирович недовольно сдвинул брови, чувствуя, что привычный сценарий начинает сбоить.