Страница 27 из 168
Глава 11 Хабаровск
Ха. И чего я столько лет мучился?
Нужно-то было всего ничего: взять билет, сесть в самолёт и свалить из этой сумасшедшей Москвы сюда, в Хабаровск. Выдохнуть. Стать наконец нормальным человеком и просто пройтись по знакомым с детства улицам, не оглядываясь на каждый проезжающий тонированный джип.
Там, в столице, за мной волочился тяжёлый, шлейф: миллионы, офшоры, чужие интересы, разборки. А здесь всё это не значило ровным счётом ничего. Здесь Пахомов не был крупным дельцом с личной охраной и связями наверху. Здесь его помнили в лучшем случае как того парня, который когда-то отчалил покорять столицу. И то вряд ли.
В первые часы эта анонимность подействовала как обезболивающее. Я вдыхал влажный дальневосточный воздух и чувствовал, как с плеч медленно сползает груз последних лет.
Через старые связи Петра Васильевича в местном управлении мне прямо к «Интуристу» подогнали праворульный «Лэнд Крузер» — брутальный, поджарый, с гулким дизелем. Для Дальнего Востока конца девяностых крузак был хорошей машиной
Стояла настоящая июльская жара — влажная, густая, когда рубашка липнет к спине через десять минут ходьбы, а с Амура не тянет ни ветерком. Я медленно ехалпо Муравьёва-Амурского к площади Ленина. Мимо проплывали знакомые фасады: старая аптека, парикмахерская, где я стригся школьником за сорок копеек, гастроном, ставший теперь коммерческим магазином с яркой вывеской и охранником у дверей.
Потом показался массивный корпус мединститута.
И на секунду мне почудилось, что вот сейчас из тяжёлых дверей выбежит Марина. С пачкой конспектов под мышкой, смеющаяся, с разлетающимися чёрными волосами. Опаздывающая, как всегда.
Я замер посреди дороги и стоял, пока фантом не растворился в толпе.
Вернулся к машине, завёл дизель и поехал кружить по городу. Без цели и без маршрута.
Серые пятиэтажки с облупившимися балконами. Редкие трамваи. Женщины с сумками у рынка, пацаны с бутылками пива на бордюре, объявление на стенде сберкассы о новых выгодных вкладах. Обычный июльский день обычного города. Люди строили планы на отпуск, копили, брали в долг до получки.
Через месяц всё это опять кончится.
Семнадцатого августа страна проснётся в другой жизни. Рубль полетит вниз втрое, вклады сгорят, банки закроют двери — и вот эти самые женщины с сумками будут стоять под этими дверями и стучать в них до вечера. Опять в который раз.
Потом руки сами вывернули руль, и крузак покатил в сторону Южного.
Я ехал по знакомым улицам и узнавал всё: продуктовый на углу, где мы брали мороженое, хоккейную коробку, которую летом никто не убирал, остановку, на которой мы с Леной когда-то целовались под ливнем, пока не подошёл автобус, а мы всё равно не сели.
А потом я увидел школу.
. Мою.
Я притормозил, съехал на обочину напротив и заглушил двигатель.
И вот тут меня накрыло по-настоящему.
Она почти не изменилась. Тот желтый четырехэтажный корпус, те же огромные окна, тот же двор с потрескавшимся асфальтом. Перекрасили крыльцо — раньше было зелёное, теперь голубое. Клумбу с той стороны, где мы курили, закатали под парковку. Спортплощадку обнесли новой сеткой, а старые железные ворота так и стояли с погнутой перекладиной.
Июль, каникулы. Окна настежь, во дворе пусто и тихо, только двое пацанов лет двенадцати гоняли мяч о стену спортзала. Глухие удары разносились по всему кварталу.
Я сидел за рулём и смотрел на окна второго этажа. Третье слева.
Там был наш класс.
Оттуда Ленка когда-то махала мне рукой, пока я болтался внизу, дожидаясь, когда она отсидит свой урок. Она сидела у окна на второй парте и вечно вертелась, за что регулярно получала. И была у неё манера так наклонять голову набок, когда она смотрела на кого-то сверху вниз. Точно так же теперь наклоняет её Алиса.
Вон там, у крыльца, я в первый раз подрался всерьёз и получил разбитую губу. У той стены нас, десятиклассников, строили на линейку. Я сидел в прохладном салоне дорогого джипа, положив руки на руль, и вдруг очень ясно понял одну вещь.
У того парня сбылось ничего. Ни-че-го. Он собирался стать врачом. Он собирался свалить в Америку. Он собирался жениться на девочке со второй парты у окна.
Вместо этого у него теперь счета в трёх юрисдикциях, охрана, бронированная машина и дом, в котором он не может ночевать один. А девочка со второй парты лежит на московском кладбище, в двух часах езды от того дома, и он возит ей цветы четыре раза в мясяц.
Я вышел из машины и привалился к раскалённому капоту.
Мяч глухо колотился о стену спортзала. Пацаны переругивались, спорили, кто следующий бьёт. Точно так же десять лет лет назад мы гоняли здесь всё лето, пока не темнело и матери не начинали орать из окон.
Я сел в машину и завёл мотор.
Боже, какой я был дурак.
Ведь бежал сюда из Подмосковья. От пустого дома, от портрета над камином. Наивно рассчитывал найти здесь покой.
Только в Москве Лена была воспоминанием. Тенью, портретом, аккуратно убранной в шкаф одеждой.
А здесь она живая. Здесь она везде: в этих дворах, на этих остановках, за этими окнами второго этажа. Здесь она смеётся, вертится на уроках и машет мне рукой из класса.
От себя не уедешь. И от неё, оказывается, тоже. Ни на какой край света.
Я потихоньку выбрался из Южного и повернул в сторону Красной Речки.
Всё-таки надо съездить на рыбалку. Может, вода поможет.
По воде хотя бы никто не ходит из прошлого.
С рыбалкой с самого начала получился облом.
Я стоял перед закрытой обшарпанной дверью квартиры моего двоюродного дядьки. Звонок не работал, я барабанил кулаком минуты три, пока на шум не высунулась соседка — сухонькая старушка в халате — и не ввела меня в курс дела. Григорич уехал. Давно, года два как.
Дядька всегда был мужиком нелюдимым, с тяжёлым характером, но с отцом они кое-как отношения поддерживали. А когда родители перебрались во Владивосток, ближе к морю и мягкому климату, последняя ниточка оборвалась совсем. О том, что дядька уехал на Сахалин к дочери, мне даже сообщить оказалось некому.
Я вышел из тёмного подъезда во двор и привалился к капоту крузака.
Ситуация складывалась паршивая.