Страница 23 из 168
Только она молчит. Уже три года молчит.
А дочь стояла передо мной и плакала. И я, человек, который просчитывал крах мирового рынка по минутам, стоял перед девятилетним ребёнком и не знал, что ей сказать.
Положение, как всегда, спас Серёга.
За прошедшие годы этот сорокалетний мужик стал для меня чем-то куда большим, чем начальник службы безопасности. Единственный настоящий друг. Цербер и ангел-хранитель Алисы в одном лице. Всю систему охраны вокруг дома и вокруг дочери строил он — сам, лично, не доверяя никому ни одной мелочи. Так и не женился. А в нашей Лисёнке души не чаял.
Я давно понял, в чём тут дело, и от этого понимания мне иногда становилось тошно.
Серёга был влюблён в Ленку. Молча, безнадёжно, наглухо — все те годы, что она была жива. Он никогда не позволил себе ни слова, ни жеста, ни лишнего взгляда при мне. Держал дистанцию с той педантичностью, с какой держат её только люди, которым это по-настоящему тяжело. Но я же не слепой. Я видел, как он смотрел на неё, когда думал, что не смотрит никто.
А когда её не стало, вся эта нерастраченная, некуда не девшаяся нежность разом перекинулась на Алису. Ребёнок получил в наследство чувство, которое предназначалось не ему. И, надо сказать, распорядился им куда лучше, чем взрослые.
— Ну что, готовы? — Серёга вошёл без стука, по-хозяйски.
Из кухни немедленно вынырнула Галина Ивановна, наша экономка, и засуетилась с кофе. Слёз Алисы она боялась как огня и при любых семейных сценах предпочитала испариться — оставляя мне шанс проявить себя отцом.
Отцом я, если честно, был паршивым.
Погоду в доме всегда делает женщина. У Лены это выходило само собой, без усилий: она умела одним словом развернуть вечер, потушить ссору, рассмешить. А я без неё умел только зарабатывать деньги и откупаться подарками. Это ведь куда проще. Подарок не требует, чтобы ты был дома.
— И с каких это пор глава службы безопасности лично возит мою дочь в аэропорт? — спросил я, чувствуя укол ревности: Алиса уже висела у Серёги на шее.
— Лисёнок, прикрой уши, — буркнул он, привычно устраивая её на бедре.
Алиса послушно прижала ладошки к ушам — но пальцы слегка растопырила и выглянула на нас из-под чёлки с видом человека, который прекрасно понимает, зачем это делается и что сейчас будет.
— Игорь, иди-ка ты к чёрту, — хрипло сказал Серёга. — Она уезжает на месяц. Ты думаешь, я скучать не буду?
И на секунду замер, подняв глаза на портрет Лены над камином.
Он всегда на него смотрел. Каждый раз, входя в эту комнату, — коротко, украдкой, будто здоровался. Я знал это за ним три года и три года делал вид, что не замечаю.
— Завидуешь, что ли? — тихо добавил он, не оборачиваясь.
— Не беси, Серёг.
Мы оба знали, о чём на самом деле только что было сказано. И оба знали, что вслух этого не будет никогда — ни сегодня, ни через десять лет. Есть вещи, которые двое мужчин могут обсуждать бесконечно, годами, не произнося ни единого слова по существу.
— Ладно, не кипятись. — Он первым сошёл с этой тропинки. — Пётр Васильевич звонил. По своим каналам всё утряс: зелёный коридор в аэропорту, в Хабаровске их встретят его люди. А Аркаша уже в офисе копытом бьёт. Они там из-за твоих прогнозов месяц валокордин пьют, имей совесть.
Он потрепал Алису по волосам.
— Ну что, зай, идём в машину? Оставим твоего отца тут нервничать.
Вот же сволочь. Друг называется.
Иногда мне казалось, что он делает это нарочно. Бьёт коротко и точно по самому больному — чтобы я хоть на минуту вынырнул из своего анабиоза и вспомнил, что ещё жив. Может, так оно и было. У него ведь тоже не осталось никого, кроме нас двоих.
Но я знал наверняка одну вещь: за Лисёнка он ляжет не задумываясь. Не по долгу службы и не за деньги.
Да и вообще — в этом сумасшедшем девяносто восьмом Серёга, Аркаша и старый полковник были единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно съехать с катушек.
У самого выхода, когда Серёга уже взялся за дверную ручку, Лисёнок вдруг выдернула ладошку из его руки и рванула обратно ко мне.
Я едва успел опуститься на одно колено, как она всем телом врезалась в меня и отчаянно обхватила худенькими ручонками за шею. Я подхватил её, поднял и прижал к себе так крепко, будто пытался разом заслонить от целого мира.
— Пап... приезжай ко мне, когда соскучишься, — тихо шепнула она мне на ухо, уткнувшись носом в шею.
У меня перехватило дыхание. Задыхаясь от нахлынувшей, распирающей грудь любви к своему ребёнку, я прижался губами к её тёплой, пахнущей детским шампунем макушке:
— Тогда мне придётся через пятнадцать минут бежать бегом за машиной дяди Серёжи.
Алиса откинула голову и посмотрела мне прямо в глаза — строго, без тени детской дурашливости.
— Честно-честно?
— Честно-честно.
— И так будет всегда?
— И так будет всегда, — подтвердил я.
Она смотрела на меня глазами моей Лены. Эти огромные тёмные глаза просвечивали меня насквозь, как рентген: на честность, на фальшь, на чистую правду. Соврать под таким взглядом было немыслимо.
А потом уголки её губ тронула хитрая улыбка, и напряжение спало.
— Ну... тогда ладно, — смилостивилась она и вздохнула совсем не по-детски. — Можешь немножко поскучать. А то ты нам с бабушкой поначалу только мешать будешь. Но потом обязательно приезжай!
— Хорошо, любимая, — улыбнулся я, едва удерживая подступивший к горлу ком. — Обязательно приеду.
Я помахал вслед бронированному «мерседесу», за которым, прижимаясь к самому бамперу, пристроился чёрный «Гранд Чероки» сопровождения. Кортеж вылетел за высокие ворота и растаял, а я остался один.
Я повернулся и медленно вошёл в дом. Без Лисёнка он стал не просто пустым — мёртвым, звенящим, сквозящим ледяной тоской.
Я поднялся в комнату Алисы. Постель разобрана, на подушке вмятина, на полу раскрытый альбом с фломастерами. Она рисовала утром и не убрала.
Простоял там, наверное, минуту.
Потом спустился, поднялся к себе, бросил в сумку пару рубашек, костюм, бритву и вышел, не оглядываясь.
Надо перекантоваться у Петра Васильевича. У старика на даче спокойно, надёжно и без лишнего пафоса.
Усевшись на заднее сиденье, я привычно поздоровался с водителем, откинулся на кожаный подголовник и ушёл в свои мысли.