Страница 22 из 168
Часть 2
Глава 9 1998 год Подмосковье.
За окном трёхэтажного дома в Подмосковье тихо шумел сосновый бор. Пахло влажной хвоей и уходящим летом. В доме стояла тишина — та самая, что поселилась здесь три года назад и с тех пор так и не выветрилась, сколько дверей и окон ни открывай.
Тишина ведь бывает разная. Бывает такая, когда в доме просто никого нет. А бывает такая, когда в доме кого-то нет.
Девяносто пятый завязал мою жизнь в мёртвый узел. Такие не развязываются. Их только режут — вместе с тем, на чём они завязаны.
Тогда, в середине девяностых, Москва была полем боя без линии фронта. Машины взрывались во дворах жилых домов, у подъездов стреляли в спину, а вечерние новости мало отличались от сводок из зоны боевых действий. Горели все подряд: банкиры, коммерсанты, авторитеты, депутаты. Я знал полтора десятка людей, которые не дожили до девяносто шестого. Половину из них хоронили в закрытых гробах.
Тот «мерседес» предназначался мне.
Целью был Пахомов — тот самый, что поднялся на пустом месте, сколотил состояние из воздуха и по дороге перешёл дорогу слишком многим серьёзным людям новой России. Я всё просчитал. Охрану, маршруты, сменные машины, время выезда. Всё, кроме одной мелочи.
В то утро я задержался на переговорах. А Лене понадобилось срочно забрать какие-то вещи, и она взяла мои ключи. Просто взяла со стола мои ключи, потому что её машина стояла в сервисе. Так буднично, что я даже не помню, говорила она мне об этом или нет.
Рвануло на спуске к набережной. В девять двадцать утра.
Я приехал через сорок минут. Меня не пустили ближе оцепления, и правильно сделали. Я стоял за спинами омоновцев, смотрел на чёрное пятно на асфальте и на её туфлю, отлетевшую к бордюру, — одну, светлую, совершенно целую, — и всё думал какую-то тупую, назойливую мысль: она же в этих туфлях натирала. Она жаловалась, что они жмут. Зачем она их надела.
Мать потом, когда меня выхаживали и не оставляли одного ни на час, тихо сказала: «Игорь, Лена всю жизнь была твоим ангелом. Она тебя берегла — вот и сейчас сберегла. Своей жизнью за твою».
Она думала, что утешает.
А я с тех пор живу с этим каждый божий день. С тем, что моя женщина легла в землю вместо меня. Что она умерла за то, что натворил я. Что бомбу собрали под мой вес, мою машину, мою жизнь — а получила её она, потому что опаздывала и взяла со стола не свои ключи.
Три года прошло. Я думал, будет легче.
Не легче. Просто привыкаешь дышать с этим внутри, как привыкают к осколку под сердцем, который нельзя вынуть.
Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью от того, что рука сама тянется на её сторону кровати. Три года — а рука всё ещё не знает.
И единственное, ради чего я вообще встаю по утрам, стояло сейчас передо мной посреди гостиной — насупившись и скрестив руки на груди.
Алиса. Наша с Леной дочь.
Ей было девять, и с каждым месяцем в ней всё яснее проступала мать. На диване стояли два собранных чемодана: через пару часов водитель повезёт её к бабушке, а оттуда они летят отдыхать в Корею. Подальше от этой страны, которая как раз в эти дни в очередной раз рушилась и снова, привычно, кидала всех, кто ей верил.
Семнадцатого августа правительство объявит дефолт и отпустит рубль. За три недели он полетит вниз втрое. Люди, которые всю жизнь копили на квартиру, обнаружат что скопили на холодильник. Банки закроются вкладчики будут стоять перед запертыми дверями, а по телевизору бодрые люди в хороших костюмах объясняли им, что ситуация под контролем.
Я знал об этом заранее. Разумеется, знал.
Особенно противно чувствовать себя прозорливым, когда вокруг тебя всё летит к чертям.
— Пап, я не хочу к бабушке, — тихо, но твёрдо сказала Алиса.
Я вздохнул, опустился перед ней на одно колено и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая — щёку свело.
— Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала, Лисёнок. Честное слово. Но бабушка соскучилась, ждёт тебя. А оттуда сразу на море, в Корею. Там знаешь как интересно? Другие люди, океан, аттракционы...
Алиса посмотрела на меня своими огромными тёмными глазами. И слегка наклонила голову набок. Чуть-чуть, на пару сантиметров.
У меня перехватило дыхание.
Ленка. Точно так же, до миллиметра, наклоняла голову Ленка, когда сомневалась в моих словах или собиралась сказать что-нибудь дерзкое. Девять лет прошло с её рождения, три года как её матери нет на свете, а движение осталось. Живёт себе дальше в другом человеке, и никто ему этому не учил.
Дочь была невероятно похожа на неё внешне: те же угольно-чёрные волосы, тот же разрез глаз, та же порода. А характер — свой. Упрямее. Глубже. С какой-то недетской, взрослой проницательностью, от которой мне порой становилось неловко.
— Лисёнок, ну пожалуйста, — выдохнул я, чувствуя, как подкатывает к горлу. — Мне и так тяжело тебя отпускать, а ты ещё капризничаешь.
— А ты? — вдруг перебила она.
В её глазах уже стояли слёзы.
— Что — я?
— А ты не капризничаешь? — Она шмыгнула носом, и первая слезинка покатилась по щеке. — Я по тебе скучаю. Всё время скучаю. А ты всё время где-то ездишь. Зачем ты всё время уезжаешь, пап? Зачем?
— Ну... это работа, Алиса. Бизнес. Так надо.
— Зачем нам этот бизнес?! — Голос у неё сорвался. — Зачем?! У нас что, денег нет?!
Детская логика ударила точнее, чем любой киллер в девяностые.
Денег нет.
Да у нас их было столько, что можно купить пару небольших городов со всеми жителями и заводами. На счетах, в офшорах, в бумагах — всё, что наросло с того самого октябрьского понедельника восемьдесят седьмого года, помноженное на десять лет грамотных вложений. Мы могли не работать никогда. Ни я, ни она, ни её дети, ни внуки.
И вот стоял я перед плачущим ребёнком и не мог ответить на простейший вопрос.
Потому что честный ответ был такой: я бегу.
Бегу из этого дома, где в каждой комнате мне мерещится её силуэт. Где на кухне до сих пор висит её полотенце, потому что снять его у меня рука не поднимается уже третий год. Бегу от собственной вины, которую не отработать никакими деньгами. Бегу от страха, что однажды кто-нибудь доберётся и до Алисы, и тогда мне уже незачем будет вставать по утрам вообще.
Я обложил её охраной. Отправил из Москвы. Завалил игрушками, которых ей не нужно. Дал ей всё.
Кроме себя.
Ленка убила бы меня за это. Честное слово, убила бы. Взяла бы за ухо, вывела на кухню и сказала бы всё, что думает, — коротко и по делу, как она умела.