Страница 220 из 233
— Не хочу этого слышать! — задыхаюсь от бешенства. — Я не такой! Не хочу быть таким!.. Не мечтай, что очеловечусь до конца, — рвано пыхчу. — Я больше демон. Буду приносить горе. Подавлять властью..
— Вот видишь, — обращается Ал к Михаилу. Во взгляде торжество, будто только что доказала: она права. Ангел все это время, сложив руки на груди и скрестив ноги, подпирал ближайшую сосну. Следил за разговором с задумчивым видом. Изучал с нескрываемым интересом.
— Ты права, любимая, — наконец, отлепляется от дерева и обнимает Ал за плечи. — Витуля лучшего не найдет..
— Обезумели? — рокочу злобно. — У вас тут в межпространстве совсем мозги высохли?.. — исступленно всплескиваю руками, не зная, куда деть ярость. — Мне ваше одобрение до одного места! Против вы или нет — заполучу Витку. И в отличие от вас, слабаков, верну на Землю. Пройдем боль, искушения, испытания, но воскреснем! Мне платонические, духовные отношения не подходят.
— Я же говорила, — искренне смеется Ал, глядя на Михаила влюбленным глазами. — Он не даст ее в обиду.
— Ау! — вновь срываюсь на крик. — Я и есть главный обидчик! — взываю с чувством, но Ал с Михаилом, точно на своей волне.
— Да, теперь вижу, — кривится ангел, но во взгляде удовлетворение и нескрываемая радость. — Ты как всегда права, — улыбается Михаил и ласково целует Ал в губы. Брезгливо морщусь. Отворачиваюсь, но голос ангела настигает, словно ливень посреди степи: — Зепар, конечно, не идеал, но совершенен для защиты нашей девочки.
— Какая защита? — цежу сквозь зубы, смотря невидящим взглядом. — Я собираюсь ее утащить в безжалостный мир людей, где правят демоны и ангелы. Но самое главное зло и опасность для Ивакиной — это я..
— Боже, Ал, — бормочет Михаил с восхищением. — Какая же ты коварная.
Обреченно опускаю руки и, уставши, кошусь на парочку. Ангел утыкается носом в макушку демонессы. Впервые осознаю: меня не съедает ревность, видя Ал в объятиях Михаила — чуть задевает: эта женщина предпочла другого, но не более. В голове пульсирует мысль приятней: «Есть Витка, и она должна всецело принадлежать мне».
— Нет, — мурлычет Ал. — Я дальновидная, прагматичная. Так рада, что нашей дочке удалось разбить неприступное черное сердце именно этого демона. Зепар — чудо! Даже если он вознамериться сделать ее самой несчастной, сделает самой счастливой.
Абсурд! Но сказать на это нечего — лишь слежу, как ангел с демонессой исчезают, даже не попрощавшись.
Сколько стою в прострации — хрен знает, только ощущаю, что каменный панцирь, бережно укрывающий сердце испещрялся. Искусно выстроенная за тысячелетия жизни демоном броня трескается. Слышны удары: яростней, больнее, нестерпимей. Все, что таится в подкорках сознания; что тщательно скрываю, выползает наружу и до отвращения неприятно капает на мозг: «Правы! Все правы..»
Но гордость из последних сил вопит: «Сговорились! Любишь.. любишь.. любишь.. Может, новая ловушка? Испытание? Коварный план сломать меня как личность?»
Цепляюсь за хрупкие оправдания. Не сдамся так просто! Докажу: я есть зло! Меня бояться надо!
* * *
— Ты следил за мной и родителями до их убийства, — тихий, словно шелест листвы голос Ивакиной, нарушает порядок мыслей. — А после?..
Посмотреть на Витку не могу, все ковыряние в прошлом к хорошему не приведут. Слишком много личного, потаенного, не для ушей других. Иду по выжженному полю — унылому, безликому. На горизонте небо сливается с землей, а чуть в стороне высится дерево. Могучее, безлиственное, почерневшее.
— Я, так понимаю, — первая не выдерживает молчания Ивакина, — продолжал следить! — констатирует с изрядной порцией горечи. — Значит, когда я к тебе обратилась, ты уже знал обо мне все..
М-да, смысла отвечать не вижу. Витка сама прекрасно справляется: задает вопрос, отвечает. Клад, а не женщина. Еще бы проще относилась к правде, вообще бы цены ей не было, а так, боль в голосе хуже затрещины. Ивакина обгоняет, преграждает путь:
— Зепар, в тебе есть что-то порядочное?
Резко останавливаюсь, будто впереди обвал.
— Чего ты хочешь услышать? — беснуюсь ни с того, ни с чего. — Чтобы соврал: нет, ничего не знал? Не буду! Знаю о тебе такие мелочи, о которых даже не подозреваешь. Изучил с рождения и до.. смерти, — выдыхаю с жаром. — Что ешь, пьешь, когда идешь на работу, даже последовательность, в которой раздеваешься, сколько раз проводишь расческой по волосам. По возможности был рядом всегда. Ты меня не видела, но я был. Следил.. не мог по-другому.
Умолкаю, на лице Витки отражается не отвращение или злоба — сочувствие:
— Так сильно меня ненавидел, что изучал?..
— Знал бы ответ, не делал бы глупостей! — бурчу под нос и опускаю голову. — Не мог отпустить. Должен был находиться рядом.. — опять иду, лишь бы не видеть ангенессу. Совесть удивительным образом вновь пытается уколоть побольнее. Черное дерево остается позади. Ускоряюсь, хотя конца пустоши не вижу.
— А зеркальце?.. — меняет резко тему Ивакина, даже на миг сбиваюсь с шага. — Я, так понимаю, ты был хорошо знаком с этим предметом. Откуда? — настаивает, с ледяным спокойствием, не отставая.
— Это мой подарок Алберите, — выдавливаю нехотя. Неудобная ситуация, щекотливая. Кошусь. Витка бледнеет, прикусывает губу. Поясняю: — На небольшой юбилей. Попросил одного умельца-колдуна, вот он и сотворил красоту.
— Это жестоко, — отзывается беспристрастно Ивакина после минутного затишья. — Подарок одной дарить другой.
— Ты о чем? — непонимающе уставлюсь на Витку.
— Зеркальце мамы оказалось у меня.. — пожимает равнодушно плечами Ивакина, но в жесте столько невысказанного негодования, что невольно оправдываюсь:
— Но не я же тебе его дарил, — мотаю недоуменно головой. — Вадим! Я бы не посмел! Когда сломалось, лишь отремонтировал и вернул. Хотя, не знаю, что ты так расстраиваешься?! — снова перехожу в нападение. — Подобное бывает сплошь да рядом. Драгоценности переходят по наследству, перепродаются, передариваются..
— Да, — кивает отчужденно Ивакина и растворяется в серости межпространства.
— Вит! — ору, что есть мочи, обернувшись. Долгое эхо несется по выжженному полю. Чернеющее дерево вмиг оголяется — в небо взвивается облако крылатых теней. Ни черта себе! Умолкаю от безысходности — некогда семья, затягивает небо пасмурной тучей. На глазах темнеет: — Не понимаю, чего тебе надо? — шепчу упавшим голосом.