Страница 194 из 233
— Сестрицы, — раздается надо мной протяжный, пискляво-охриплый голос, чем-то напоминающий звук скрипящего пенопласта по стеклу. — Гости пожаловали.. — скрежет перерастает в мерзкий смех, леденящий кровь.
Силюсь поднять голову — жалкая попытка проваливается, но краем глаз замечаю, коконы на дереве шевелятся. To тут, то там распахиваются огромные кожаные крылья. Мерзкие чудовища срываются, словно жухлые листья с ветвей. За секунду оказываются на земле уже в более людском обличье. Шипят, задрав головы к небу. Совершены в своем истинном безобразии монстров и до жути пугающие в идеальном понимании — сверх зло. От юных дев до старых кляч — одна другой страшнее. Обезображенные лица, тела..
Одна — лысая, но это не единственный недостаток — вместо глаз зияют черные пустоты. У тощей настолько выделяются все кости, что кажется, вот-вот переломятся. Толстая неимоверно велика — при каждом движении плоть колышется словно многоярусное желе. У обрюзгшей кожа свисает как у шарпея, груди болтаются, чуть ли не до колен. Самая молодая людоедка — и та состоит из двух. Сиамские близнецы. Еще одна — циклоповидная, приземистая «горилла» с руками до земли. Старшая — кособокий горбун.
Стриги-альбиносы с уродливыми телами, ослепляющими белизной и ужасающие кровавыми глазами, испепеляющими лютой ненавистью. Глядят то на меня, то на Ксафана.
— Он мой, — слышу знакомый голос охотницы надо мной. Миг — и остальные стриги уже возле пса. Окружают, неуклюже переваливаясь. Распахнутые пасти неестественно искажаются. Издают протяжные завывания и кривой волной вонзаются удлинившимися, будто шила, зубами в Ксафана, так нашпигованного короткими дротиками, что животина отдаленно напоминает дикобраза.
Заорать не получается. Видать, во мне парализующий яд. Давлюсь от натуги.. От безысходности готов рокотать, но и этого не дано — даже немые хрипы тонут внутри. Беззвучные рыдания остаются при мне, но каждая слезинка прожигает дорожки, шрамирует и без того разбитое сердце. Рад только беспамятству — оно не заставляет себя долго ждать. Следом за новым ожогом, пробежавшим по затылку, приходит отключка.
* * *
Поднимаю веки ни с первой попытки. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Тужусь пошевелиться — никак. Онемение не проходит, себя не ощущаю, меня точно изрядно опустошили от жизни. Мотнуть головой получается едва ли, а так хочется прогнать помутнение.
Когда, наконец, удается чуть повернуться и сфокусироваться, вновь зажмуриваюсь. Видеть жалобные глаза Ксафана, безвольной тушкой валяющегося неподалеку, к которому как пиявки присосались белотелые демонессы, — до жути неприятно. Будь проклят слух! Лучше бы его отбило, потому что по ушам режет аппетитное чавканье. Аж до тошноты, как назло застрявшей комом в горле, но сделать ничего не могу — сам еще обездвижен.
В том, что нас заловили, словно нерадивых мышей в ловушку, виноват я. Понадеялся на свою прежнюю везучесть и силу — вот и получил. Ладно бы сам угодил, так ведь пса подставил. Валяюсь в стороне, в то время как Ксафана поедают Стриги. От собственной никчемности разгорается ярость. Порываюсь разомкнуть руки и от радости чуть не вою — пальцы начинают двигаться, ощущаю покалывание. Освободиться бы от пут и разбить бутылек. Совсем недавно он ладони «жег», от страха и нетерпения я его чуть не раздавил, а теперь..
— Мм, — протягивает каркающим голосом совершенно лысая коротышка, — лакомые гости попались. — Шипя, со смаком облизывает окровавленную пасть раздвоенным как у змеи языком.
— Не переусердствуйте, сестрицы, — выпрямляется статная дочь Суккубус, которой до этого момента не видел. Она была бы красоткой, — подтянутая, высокая, длинноногая, — если бы не отсутствующая голова.. Точнее, эта часть тела между ключицами, а вернее, меду округлыми полными грудями. — Это лакомство лечебное, заживляющее. Убивать нельзя. Сделает нас прекраснее, чем мы есть и тогда, возможно, мама нас полюбит, — последняя фраза слегка вводит в ступор. Удивительное дело, никогда бы не подумал, но каждому чудовищу хочется любви. Будто в подтверждение слов безглавой сестры, монстры на глазах преображаются в симпатичных девушек..
Быть того не может! Они питаются, чтобы стать прекрасней. Кхм, по сути, мало чем отличаются от земных женщин, за красоту готовых на любые безумства и зверства.
Что с них взять?!. Женщины!..
Шевелю головой — получается плохо, но подбородком чувствую что-то прохладное, гладкое, твердое, выпуклое.. Камушек? Корень дуба? Робкая надежда свербит назойливей. Вновь раскрываю глаза и силюсь рассмотреть, во что утыкаюсь. Скашиваю взгляд, но тщетно. Подбородком через «не могу» подкатываю к носу. Носом придвигаю выше..
Бутылек!
Чуть не давлюсь счастьем, из горла даже радостный клокот вырывается. Вот только, чем разбить? Обо что?.. Безрезультатно выискиваю любую твердь. Твою мать! Пробка вбита глубоко, подцепляю, как получается. Тяну — никак, зато под зубами мерзко хрустит, хотя по ушам бьют другие, куда более страшные звуки — довольное смакование, постанывания, урчания Стригов.
Что, если.. Мысль сумасшедшая, шальная. Стекло никогда не ел, не грыз и даже на зубок не пробовал, но это единственный выход. Машинально сжимаю челюсти и раскусываю стекло — оно с веселым хрустом подается. Во рту сладость с привкусом металла. Сплевываю, что осталось от бутылька и певуньи, хотя еще некоторое время харкаюсь осколками. Заворожено смотрю на монстров, Ксафана. Секунды тянутся — упорно жду.. Чего?.. Хрен знает. Бурной реакции. Визга, писка, любого звука, от которого всех скрючит, в том числе и меня, но нет ничего.. Уже надежда тает, готов взреветь в голос.
Бл.. Да что же делать?
Озаряет, точно обухом по голове: стекло!.. Чего валяться? На меня не смотрят, тело слушается все лучше. Пора действовать самому. Извиваюсь, словно гусеница, по дурости упавшая на спину. На миг забываю о других — уж больно сложно гимнастическое упражнение, как вдруг поляну заполняет истошный многоголосый визг. Испуганно воздеваю глаза на Стригов и чуть мешкаю: некогда уродливые, а теперь уже симпатичные женщины, затыкая уши, катаются по земле. Лица искажены гримасами боли.
Сейчас бы их добить, но чем? Руками? Нет сил, а оружия на горизонте не маячит.. От расстройства бы взвыть, да некогда.
О, чудо! Ксафан жив — его тоже плющит, правда, от чего, так и не понимаю.