По краю земли

ϝ

Из окна хижины было видно немного: пыльная квадратная площадка перед входом, одичавший сад, древние деревья-раскоряки с ветвями, так и норовившими вспороть ветхую крышу. Раньше они жили здесь вдвоём с Марель, но вот уже полтора года как Айлек не появлялся в старом доме. Кустарники и сорняки заполонили сад, и Айлек почему‐то злился на них, словно они выросли ему наперекор.

За спиной послышался тихий хрип. Айлек обернулся к девушке – она лежала на его постели, закутанная в тёплый плед и шаль. Из-за шали виднелись лишь малиновые щёки и лоб.

— Жарко.. – простонала она.

Рыжий мальчишка тут же вскочил со стула, где до этого прилежно читал книгу, и склонился над сестрой. Несколько мгновений Айлек терпеливо наблюдал, как Фелтон разматывает шаль и стаскивает плед, потом остановил его:

— Мы же намазали её особенной натиркой. Это правильно, что ей жарко. Оставь как было.

— Но ты пощупай! Пожалуйста!

Айлек пожал плечами и подошёл к постели.

— На лоб положи руку, – сказал Фелтон. – Я чуть не обожглась!

— Обожглась? – повторил Айлек, но Фелтон словно бы не заметил.

Может, во Флоре сейчас все так разговаривают, а травники просто не знают? Выговор у мальчика тоже был незнакомый, а интонация совсем другая, не как у них в общине.

— Это лекарство травников. Всё в порядке. – Айлек дотронулся до обжигающего лба девушки и прикрыл глаза.

Подушечкой каждого пальца он чувствовал пульсацию, которую ни с чем не спутаешь, – пульсацию жизни. Она была такой мощной, что Айлек напрягся и задрожал, пропуская через себя энергию больной девушки. Земля, деревья – они совсем иначе отвечали на прикосновения. Они ластились к тебе, мягко делились жизненной силой, которая плавно перетекала сквозь пальцы в руку и тело, по капле, по чуть-чуть. Энергия Венды врывалась резко и вонзалась, казалось, в самое сердце: девушка явно очень хотела жить. У Айлека пересохло в горле.

— Ну вот.. Я же говорю, что всё отлично, – сказал он Фелтону. – Даже лучше, чем я думал.

Девушка вдруг вытянула руку из-под пледа и положила поверх его ладони. Резко запахло пластырями из водорослей, которыми они обмотали её запястья. Айлек осторожно высвободился и отступил на шаг. Он терпеть не мог этот запах – любимое лекарство травников на все случаи жизни. Айлек считал, что Венде эти пластыри ни к чему, но родители настояли.

— Может, всё‐таки сходим к озеру? – в который раз предложил он Фелтону. Весь день торчать в хижине было невыносимо. Где‐то там, на берегу, Марель гуляла с близнецами, а его приставили смотреть за потеряшками..

Но мальчик покачал головой. Он отказывался отходить от Венды дольше, чем на пару минут, и по ночам не спал, а караулил на втором этаже, куда забирался по приставной лестнице, – «охранял со стратегической высоты», как он выразился. Вряд ли девушка действительно была его сестрой, они совсем не походили друг на друга, но, может, выросли в одной семье?

— Что ж, а я схожу. – Айлек поправил шаль и погрозил Фелтону пальцем. – Только не трогай плед – так ты навредишь ей, а не поможешь.

— Ладно, ладно.. – Фелтон поднял с пола книжку и раскрыл, как показалось Айлеку, на первой попавшейся странице. Айлек толкнул расшатанную дверь.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы избавиться от вони водорослей, накрепко засевшей в ноздрях, он направился по тропинке к центру общины. Их старая хижина стояла несколько на отшибе – её давно хотели разобрать, как и прочие соседские дома, однако до сих пор не дошли руки. Теперь вот потеряшки нашли здесь приют.

У травников не было ни стены, ни забора, которые бы непреодолимой чертой отделили их от остального мира. И всё же любому, кто приближался к поселению, и без всяких стен становилось ясно: ты здесь. В общине. В ловушке.. Айлек мотнул головой, словно мог отогнать эти мысли, как назойливых насекомых.

Он миновал несколько костровых: на каждые семь-восемь домов полагалось по одной такой площадке, с лавочками и соломенными тюфяками. На костровых ели, проводили обряды и посвящения и принимали редких гостей – принимали, надо отметить, неохотно, словно опасались, что люди Флоры принесут с собой слишком много настоящей жизни. Между костровыми площадками тянулась главная, самая широкая улица общины. Соединяя остальные тропинки, она уводила к просторному хозяйственному двору, вырубленному прямо в скалах Ангорских холмов, где располагались школа, склады и дома старших.

Айлек даже не взглянул в ту сторону – ему нужно было не к холмам, а прочь от них, к пристани и пляжу. Он миновал хозяйственные киоски с кухнями на земляном этаже и террасами под тканевыми навесами на крышах. До обеда было ещё далеко, и киоски стояли пустые: травники были заняты на огородах, на озере, в хозяйственном дворе – где угодно, только не здесь. Сюда жизнь придёт часа через два. Тогда десятки ног взметнут пыль на тропе, террасы заполнятся голосами и смехом, ложки застучат о глиняные миски. Айлек поморщился, представив себе эту суету.

С каждым следующим шагом море Ласточки неторопливо разворачивалось перед ним и подмигивало солнечными искрами. Зеленоватая вода разбивалась о камни, увязала в камышах и выплёскивалась на мелководный пляж. У самого озера Айлек скинул сандалии и пошёл босиком, с удовольствием утопая пальцами ног в сером песке.

Марель сидела в тени гибискуса и плела верёвки: каждый травник обязан был вносить свой вклад в процветание общины. Забота о младенцах лишь частично освобождала от обязанностей; когда же малышам исполнялось двенадцать лунных месяцев, матери и вовсе отдавали их общине – и родители у всех были общие. Во Флоре существовали семьи, Айлек об этом слышал. Но для травников понятие семьи было размытым и призрачным, будто зыбкая радуга после дождя. Айлек не знал, кому из сотен проживавших в общине взрослых он обязан своим появлением на свет. У него была только Марель. Им, конечно, рассказали, что они брат и сестра, потому что связи между близкими по крови строго запретили ещё несколько веков назад. Нельзя было и подумать о том, чтобы..

Нельзя.

— Как там твои дети? – с любопытством спросила Марель, когда он подошёл ближе.

— А твои?