Страница 90 из 99
Когда мы вышли из лагеря чуть раньше двух часов – в это время Здроевский принимал доклады о численности заключенных и имени дежурного, – он заметил меня посреди другой группы, не той, которую я обычно вел.
Он окликнул меня: «Kapo, du bist hier?» («Капо, так ты здесь?»)
Я ответил: «Jawohl Herr Scheff!» («Да, начальник».)
Он чуть подмигнул мне – а может быть, я просто это вообразил.
В любом случае мне со Здроевским очень сильно повезло, и он благоволил мне. Возможно, это было потому, что я совершенно правильно «рассуждал» по-немецки и твердо и точно объяснял все факты, способствовавшие побегу тех троих.
Но что это значило для человека, который хладнокровно и со всем возможным садизмом всадил пулю в затылок тысячам людей? Ему ничего не стоило всадить еще одну и мне. Если бы Гёт тогда был в лагере, я бы точно не писал сейчас эти мемуары.
Сейчас я кое-что вспомнил, поэтому вернусь в 1940 год, когда мы жили в Варшаве.
Когда в Варшаве начали строить так называемый Judewohnviertel, или «еврейский жилой квартал», который затем окружили стеной и превратили в гетто, вначале мы могли ходить по Варшаве везде, а потом – ни под каким предлогом, гетто было отрезано от мира. Мы все вчетвером покинули наш недостроенный дом, где мама поселилась с тобой и Аннетт после Кракова, и переехали в дом 40 по улице Хлодна. Квартиру мы делили с чужими людьми.
Однажды утром я ушел и вернулся часам к трем или четырем. На углу улиц Желязны и Хлодна я заметил группу поляков, которые на что-то смотрели. Я остановился и спросил: «Что случилось?» Они заметили повязку у меня на левой руке и ответили: «Не ходите туда, посмотрите. Он стоит там с утра и вот так вот безжалостно их избивает». Тогда я тоже стал смотреть.
На углу улицы стоял здоровенный эсэсовец, и как только он видел еврея, то приказывал ему приблизиться и обрушивал на него удар в челюсть. В доме на пересечении двух улиц (сейчас их уже не существует) было что-то вроде аркады, такие галереи, чтобы проход на углу был безопаснее. Я стоял так целый час, наблюдая избиение, пока меня это не утомило.
Я состряпал «философскую» теорию: если я проскользну у него за спиной, он меня не заметит. Когда я уже думал, что у меня получилось, я внезапно услышал львиный рык: «Komm hier!» Понятия не имею, как этот мерзавец меня заметил. Я вернулся и встал перед ним. В ту же секунду он зарядил мне хук справа, достойный чемпиона в тяжелом весе, вроде Мухаммеда Али, он же Кассиус Клей. Все равно что с размаху дубиной по голове.
В первое мгновение мне показалось, что у меня в голове что-то треснуло, я уверен, что на две-три секунды потерял сознание. Когда я открыл глаза, первым моим рефлексом было потрогать голову и проверить, сидит ли она все еще на месте на моей шее – или уже ее покинула. Я мог бы поспорить, что это был профессиональный боксер, который от нехватки тренировок в армии тренировался на беззащитных евреях.
Я вернулся домой – пятьдесят метров от места происшествия. Твоя мама, увидев мое лицо, которое, видимо, было землисто-серым, испугалась и спросила, что случилось.
– Меня ударил эсэсовец, – ответил я. Принял две таблетки и лег.
Сколько я проспал? Не знаю. Когда я проснулся и провел руками по лицу, а затем по голове, я почувствовал, что у меня выпали волосы. По центру лба все так же рос пучок волос шириной в два сантиметра, а выше была круглая проплешина размером с карманные часы. Это было одновременно смешно и трагично. Вокруг – сплошь черные волосы, а прямо надо лбом – круглая дыра, лысая до кости.
Я побежал к соседу в том же доме, некоему господину Бентману (родом из Варшавы), чтобы он дал мне адрес какого-нибудь дерматолога.
Увидев мою голову, он спросил:
– Кто это с вами сделал?
Я рассказал ему всю историю, но он мне не поверил.
– Может быть, кто-то чиркнул вам бритвой по голове, а вы не помните.
– Я еще не совсем сошел с ума, дырка в голове у меня действительно есть, но не дальше черепа, – ответил я.
Он дал мне адрес врача, который жил на нашей же улице, но нужно было пройти через тот самый угол Желязной, где эсэсовец часами тренировался на евреях.
Я приоткрыл дверь и посмотрел на улицу. Там никого не было, что означало, что на сегодня он раздал достаточно тумаков. Я отправился к врачу – «дерматологу-неврологу». Получается, у него было две специальности, а звали его доктор Хигер. Я позвонил, мне открыла женщина. Дочь или жена – но точно не горничная. Во времена культа нордической расы евреи как «недолюди» не имели права на прислугу. В коридоре она указала мне на дверь справа и сказала: «Входите, пожалуйста».
Я вошел в слабо освещенную, захламленную комнату. Она была очень большой, а в углу стоял стол, за которым сидел крупный мужчина, слегка напоминающий Орсона Уэллса. У него были косматые брови и крупные руки, и он басом напевал себе под нос, но довольно громко, арию из «Жидовки» Галеви: «Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем… ревниво я хранил…» – и так далее.
Не поднимая на меня взгляда, он вдруг спросил:
– Итак, что случилось?
«Кто-то из нас двоих спятил», – подумал я.
Я сказал, что у меня вот так вот внезапно выпали волосы.
Не вставая, он попросил меня подойти, взял лупу, сказал мне наклонить голову и долго разглядывал это место.
– Может быть, вы пережили какое-то нервное потрясение? – спросил он.
Я рассказал, что случилось.
– Ну вот. Ну вот. Все просто, как один и один – два, как два и два – четыре, как три и три – шесть и так далее. Я пропишу вам один бальзамчик, будете наносить немного на вату три раза в день и смазывать. Не трите сильно, просто смазывайте. Вы понимаете, как это – смазывать?
– Да, доктор, понимаю, – ответил я.
– И волосы отрастут как раньше. Точнее, не как раньше, а как сейчас.
– Сколько с меня, доктор? – спросил я.
– У вас слишком много денег, я правильно понимаю? – ответил он.
– Лишних нет, увы, но это же медицинский осмотр.
– Не беспокойтесь, – сказал он, – идите домой.
И не взял ни гроша.
Когда я рассказал соседу, что он сделал, тот сказал: «А вы не знали, что доктор Хигер чокнутый? Вся Варшава это знает».
Вскоре после моего визита к нему и регулярного смазывания волосы отросли.
* * *
Вернемся в Плашов.