Страница 89 из 99
Что б ты понимал, бля! Я собственными глазами видел! Вот сукин сын!» И в итоге они принялись орать друг на друга во все горло. Я стоял, застыв как скала. Как те каменные статуи в парке Генрика Йордана в Кракове. Мне казалось, что мои ноги пустили корни и каждая весила по центнеру.
Должно быть, я был бледен как мертвец, в лице ни кровинки. Я услышал, как Здроевский приказывает им: «Ruhe! Abtreten!» («Молчать! Вон!») Он дважды или трижды прошелся по комнате. Видно было, что он кипит от раздражения.
В этот момент дверь кабинета открылась и вошел немец-Wachma
– Хорошо, можешь идти, – сказал Здроевский охраннику. – А ну говори! – потребовал он от еврея, дважды хлестнув его нагайкой по лицу. – Так что, тебе нечего сказать? – и еще два удара нагайкой по носу и глазам.
Тогда парнишка заговорил на плохом немецком, скорее еврейском, чем немецком:
– Начальник, я больше не буду, никогда!
И все это умоляющим, жалобным тоном. Надтреснутым голосом. Вот именно этого и нельзя было допускать с эсэсовцами, и тем более со Здроевским.
– Что это последний раз – я более чем уверен, – ответил Здроевский и снова нанес ему два страшных удара по голове.
– Geh’ heraus! («Выйди!») – рявкнул он, подталкивая его к двери нагайкой.
Когда они оказались снаружи, я услышал два пистолетных выстрела, и Здроевский вернулся в кабинет, застегивая кобуру, куда только что вложил пистолет.
Представь себе мое состояние. На лбу и под носом у меня выступили крупные капли пота. Чудовищная боль раздирала виски. Я чувствовал и слышал каждое биение сердца. Единственная мысль носилась в моем сознании. Следующая пуля моя!
Входя в кабинет и застегивая кобуру, он сказал: «Du hast Schwein, dass der Kommandier nicht hier ist. Ka
Я всегда помнил, благодаря множеству примеров, что эсэсовцев никогда нельзя благодарить. Я просто сказал: «Befehl!» – отступил спиной к двери и ушел. Те несколько сот метров, которые отделяли меня от бараков, я рыдал как ребенок и не мог успокоиться.
Парнишка, которого убил Здроевский, спас мне жизнь.
Именно в тот момент Здроевскому обязательно требовалось всадить кому-нибудь пулю в голову, утолить свою страсть, внутренний порыв, побуждавший его сеять смерть. В точности как когда наркоман лезет в подворотню, чтобы хотя бы через одежду вколоть себе дозу морфина, которая принесет ему краткое облегчение. Именно в тот момент Здроевский должен был кого-нибудь убить.
Мир праху этого парня. С тех пор прошло тридцать два года. От него не осталось ничего, а я все еще шатаюсь по белу свету.
* * *
Когда война закончилась и американцы собрали сотни тысяч немецких солдат в лагерях для военнопленных, все офицеры срывали с себя погоны. В одном из таких лагерей комиссия по поиску военных преступников наткнулась на этих двоих – коменданта Гёта и его заместителя Здроевского. Поскольку их преступления были совершены в Кракове и Краковском воеводстве, они были экстрадированы в Польшу для суда в Кракове.
Суд над ними состоялся в 1945 году или в первом квартале 1946 года, и оба были повешены в тюрьме Святого Михаила
[54]
[Амона Гёта судили отдельно с 27 августа по 5 сентября 1946 года и повесили 13 сентября в тюрьме Святого Михаила на улице Монтелюпих в Кракове. Он был первым нацистским преступником, казненным за свои преступления, еще до обвиняемых на Нюрнбергском процессе. Здроевского судили вместе с еще восемнадцатью нацистами с 8 по 18 января 1948 года и повесили 30 октября 1948 года в той же тюрьме.]
. Сотни людей, выживших в лагере и имевших «счастье» контактировать с этими людьми, всеми средствами пытались проникнуть в зал суда. Лично я даже не пытался. У меня не было ни малейшего желания снова встречаться со Здроевским, пусть даже сейчас я не подвергался ни малейшей опасности.
Но продолжим про лагерь. Когда я вернулся в бараки, мои товарищи по несчастью встретили меня криками радости, рукопожатиями и поздравлениями. Я громко сказал: «Господа, я буду просить о переводе в другую группу». В ту ночь, хотя я был совершенно вымотан, я не пошел спать. Я отправился на рабочее место OD, Ordnungsdienst, и попросил отвести меня к дежурному коменданту. Комендант был молодым говнюком, которому власть ударила в голову, звали его Гилевич. Его жена, сволочь еще похуже, была начальницей OD у женщин. Она носила такую же форму, как немки, высокие сапоги, прозванные Lagerkommendant
[55]
[«Комендант лагеря» (нем.) – Прим. пер.]
, и нагайку, с которой никогда не расставалась. Говорили, что она и спит с ней. Я уже давно был в Маутхаузене, когда их ликвидировали – пулей в затылок, за верную службу тысячелетнему Рейху.
Гилевич принял меня с вопросом: «Что тебе надо?» Я был старше него как минимум на пятнадцать лет, но он обращался ко мне на «ты», а я расшаркивался перед «господином директором».
– Я брат Дудека (Дудек тоже был человеком OD).
– Знаю, и что дальше? – отозвался он.
– Я хотел бы перевестись в другую группу.
Я все рассказал ему, а в конце добавил: «Есть риск, что в четвертый раз у него получится».
– Ну а мне что с тобой делать? – задумался он.
– Если я попрошу другого капо, он начнет все усложнять, понадобится его упрашивать, а вы отдадите ему приказ, и ему придется подчиниться.
Эта фраза сработала. «Пошли», – сказал он и взял нагайку.
Как маршал получает жезл в день присвоения звания и держит его в руке все время церемонии, любой, кто обладал хоть малейшим авторитетом в лагере, считал хорошим тоном носить нагайку. Он отвел меня к слесарям. За всю эту команду слесарей отвечал еще один человек из OD по имени Эрлих.
Он сказал:
– Значит, так, он теперь будет работать у тебя, это брат Дудека.
– Я знаю – мы, вообще-то, знакомы.
Я поблагодарил Гилевича, и он ушел.
– Ты в каком бараке ночуешь? – спросил Эрлих.
Я назвал ему номер, который сейчас уже не помню.
– Приходи завтра в половине второго на перекличку, пойдешь с вечерними бригадами.