Страница 8 из 99
Был гораздо более напряженный момент, когда они искали кого-то в нашем доме. Мы потушили свет. Их было слышно с лестницы. Я сидел у печки – тогда у нас были для обогрева такие керамические печки, топившиеся углем, в углу каждой комнаты, – и заслонка была открыта, она отбрасывала единственный красный отсвет на стену. А я сидел перед ней, отец чуть сзади. Не знаю зачем, но я послюнил палец и нарисовал свастику на стене. А отец сказал: «Да ты с ума сошел или как?» Он тоже послюнил палец и переделал мой рисунок. И как раз в этот момент раздались ужасные крики – по лестнице сверху волокли женщину. Всего несколько человек. И женщина кричала, и немцы тоже кричали. Ну а потом они ушли. Так все и закончилось. Мне запомнился этот момент, потому что он впервые действительно меня потряс. Следующее столкновение с насилием произошло, когда я пошел к бабушке.
Свидетель убийства
Родители все время норовили отправить меня к бабушке, а мне совершенно не хотелось к ней ходить. Когда я был маленьким и мы жили с ней или когда родители уходили и оставляли меня у нее, мне очень нравилась ее кухня, где я вырастил росточек фасоли в горшке на подоконнике, и старые качели во дворе. Иногда перед домом отмечали еврейские праздники, мы строили шалашики из еловых веток. Но теперь я был уже большим, и мне было интереснее поиграть с приятелями. Особенно я дружил с соседским парнишкой – его мать умерла, а отец был с ним очень суров. У него была младшая сестра, с которой его заставляли нянчиться. Я хотел проводить время с ним, но родители говорили: «Надо навестить бабулю».
Бабушка все время спрашивала: «А как у папы дела? А у мамы? Не ссорятся они?» Те самые вопросы, которые бабушки так любят задавать детям, а дети терпеть не могут на них отвечать. И вот однажды я пошел к бабушке. Когда я возвращался, улица вдруг стремительно опустела. Я оглядывался по сторонам, не понимая, в чем дело. И тут я увидел колонну женщин, которые шли в мою сторону с другой стороны улицы в сопровождении немцев, их охраняли в основном эсэсовцы. Они шли очень быстро. А я смотрел. Там была старушка, в самом конце колонны. Она упала на четвереньки и почти ползла на четвереньках. Она приподнималась и что-то бормотала на идише – я не мог понять, о чем-то просила молодого офицера, который шел позади нее. И вот она ползла на четвереньках, как вдруг он достал пистолет и выстрелил ей в спину. Из спины показалась кровь. Она не брызнула. Она походила на питьевой фонтанчик. Маленький шарик, крошечный гейзер, да, именно так, и потом он исчез, и старушка упала. Я окаменел от ужаса. Я спрятался в доме сзади. Там была деревянная лестница. Я нашел уголок под этой лестницей и простоял там довольно долго. Я впервые увидел что-то подобное. И именно после этого я начал писаться. Не знаю, было ли это взаимосвязано. Психоаналитики сказали бы, что так и есть. Я не так уверен – у детей бывают периоды, когда они без всякой психологической причины писают в постель.
В тот день я увидел собственными глазами то, о чем постоянно слышал, потому что все разговоры взрослых вращались вокруг подобных историй. Я знал, что происходит, но никогда этого не видел. А теперь я это испытал.
Общество в гетто
Вначале получить разрешение на выход было несложно, но потом все изменилось. Мать легко могла выходить из гетто, потому что работала в Вавельском замке, где жил губернатор. Польша теперь называлась Generalgouvernement, генерал-губернаторством, а губернатором был Ганс Франк. Мать работала во дворце горничной. Их было там, наверное, около сотни.
Они забирали евреек из гетто на работу у губернатора. Дворец был огромным, с сотнями комнат, кабинетов и жилых помещений для немцев из оккупационных частей, служивших губернаторству. Для обслуживания всего этого нужно было много людей. Женщины из гетто каждое утро строем отправлялись туда на работу.
Отец работал на заводе. Люди из гетто часто работали за его пределами – утром их вели строем на место работы, иногда с инструментами, а после обеда или вечером они возвращались. Дети были предоставлены сами себе. У нас было, по крайней мере вначале, подобие некой нормальной жизни. Люди жили взаперти, но жили. Были богатые, победнее, бедные, совсем без средств к существованию, попрошайки. Особенно ясно помню одну старую нищенку, слегка тронувшуюся умом, – она таскалась по улицам. Мы немного посмеивались над ней – дети довольно жестоки. А она кричала на идише: «Штикеле бройт!» – что значит «Кусочек хлеба». До сих пор помню этот «штикеле бройт». А еще она издавала звук вроде «сиииии-сиииии» или нечто подобное, и нас это ужасно смешило. Но были и люди со средствами, которые считались там богачами, – например, несколько музыкантов-клезмеров из семьи Роснеров, которые работали в своеобразном кабаре. Один мой друг, Рышард Горовиц, переживший все это, был с ними в родстве. Это великий фотограф и график, он живет в Нью-Йорке
[10]
[Документальный фильм Матеуша Кудлы и Анны Кокошки-Ромер «Родной город» (Hometown) сопровождает Романа Полански и Рышарда Горовица на улицах города, где прошло их детство.]
.
Рышард тогда был еще маленьким, я помню его третий день рождения. Меня пригласили к нему в гости, там подавали горячий шоколад. Он не хотел его пить. Мне на всю жизнь это запомнилось: представляете, он не хотел пить шоколад! Я часто напоминаю ему об этом смеха ради – как он не хотел пить шоколад в гетто. Сам он этого не помнит, поэтому его это слегка бесит. Не считая этого эпизода и еще нескольких встреч, больше за время войны я его не видел. А уже потом я жил какое-то время у его родителей, сразу после Освобождения.
Жилище
Все эти эпизоды произошли в начале, когда я жил на улице Ренкавка, у границы гетто. Вернусь к нашему дому. Когда построили стену, разумеется, вход со свободной части города замуровали, а людей, живших на первом этаже, выгнали. Затем со стороны гетто проделали дыру, чтобы в дом все же можно было войти. По сути, мы попадали внутрь через погреб. Когда людей с первого этажа выгнали, в подвале осталась куча вещей. Так я, ребенок, впервые получил представление, что остается после чьего-либо исчезновения. Это и дальше повторялось по мере того, как арестовывали людей и уменьшали периметр квартала. Я снова к этому возвращаюсь, потому что во время первой облавы, когда зачищали ту часть, где мы жили, в том числе забрали моего друга Павла – соседа чуть старше меня, которого я любил всем сердцем. Его исчезновение оставило настоящую дыру в моей душе. Первую дыру. Впоследствии он часто мне снился.