Страница 9 из 99
Бабушку забрали, кажется, тогда же или немного позже. Потом нам пришлось отправиться на другой конец гетто, в квартиру, которую очистили от жильцов, а тех депортировали. Таким образом, она была пуста – и мы поселились в ней еще с несколькими семьями. Квартира была большой, но нас там было много. В одной комнате жили мать, отец и я. Еще была супружеская пара с маленьким сыном по имени Стефан. Его отец был архитектором. Мальчик был младше меня, очень приятный, светловолосый, действительно милый, а еще был старик с собакой – помню, ее звали Фифка. Все мы жили в одной большой комнате, а в другой было даже еще больше народу. Мы жили очень тесно, но сестре удалось организовать собственный уголок, даже с балкончиком! Она заняла небольшое пространство, отделенное от остальных большим шкафом, а вместо занавески использовала покрывало. Места хватало фактически только на кровать, а на задней стенке шкафа она наклеила фотографии киноактеров. Она была без ума от кино, хранила журналы – не помню, как они назывались, то ли «Экран», то ли «Кино», что-то в этом роде, – и у нее было много фотографий. До войны именно она водила меня в кино в Кракове, когда я был совсем маленьким. Кажется, она была старше меня примерно на десять лет. Перед войной она была уже подростком. Именно она познакомила меня с миром кино.
И в этом новом жилище вскоре пронесся слух о новой волне депортации. Перед ней я ушел. Мне было очень просто выйти из гетто, я даже иногда выбирался вместе с друзьями без ведома родителей. На каменистых холмах Кшемёнки позади улицы Ренкавка были дыры под колючей проволокой… А мы были совсем маленькими… У нас получалось, потому что никто не наблюдал за задней частью гетто. Мы проползали снизу, выбирались и оказывались снаружи. Все это подробно зафиксировано в музее гетто в Кракове.
Польская аптека
При немецкой оккупации творилось немало странного, даже нелепого. Например, немцы позволили одному польскому аптекарю, Тадеушу Панкевичу, и дальше работать в своей аптеке в центре гетто.
Евреем он не был. Насколько я помню, в его аптеке работали один или два сотрудника, и каждое утро они приходили из города. Очень славный был человек. И очень скоро аптека стала в некотором роде местом встреч Сопротивления. Он рассказал об этом в книге, опубликованной после войны, под названием «Аптека в краковском гетто». Не знаю, переводили ли ее на французский, в Польше она точно выходила
[11]
[Tadeusz Pankiewicz, Apteka w getcie krakowskim (1947). На французском языке издана в 1998 году, на русском не издавалась. – Прим. пер.]
.
Я прочел ее относительно недавно – я вообще не знал, что такая книга существует. Впрочем, после войны я вообще всем этим не интересовался. Пока не решил снимать «Пианиста». Вновь я вспомнил эти времена, когда писал автобиографию в 1984 году.
Облавы и арест матери
Мы жили в новой квартире, назначенной нам. Прошел слух, что опять случатся «дела», как называли облавы. Уже не помню, как я вышел, – то ли отец вывел меня с помощью разрешения, то ли что. Я знаю, что родителям с большим трудом удавалось выводить меня из гетто каждый раз, как возникала необходимость, и отправлять к Вилькам, хотя сам я вообще-то мог выходить когда захочется. Только я никогда им об этом не рассказывал, потому что это было в первый период, когда мы еще жили на улице Ренкавка. Я тайно выбирался и шел в магазинчик неподалеку купить марок на те гроши, которые у меня водились. Как-то раз я пошел туда еще с одним мальчишкой, и продавщица без всякой злости спросила: «Ребята, а вы из гетто?» Но нас это так напугало, что мы прекратили вылазки.
Мой вид вполне был сносен за пределами гетто: со светлыми волосами я и впрямь походил на мальчугана из польской деревни. Из-за слухов про облавы мне пришлось на день или два отправиться к Вилькам. Я заночевал у них, и отец назавтра пришел за мной, чтобы отвести обратно в квартиру. Мы шли пешком, и на мосту Подгуже, который был совсем рядом с гетто, на самой середине, отец остановился. Он сказал, что маму забрали, и разрыдался. А я не плакал. И ему сказал перестать, потому что нас тогда заметят. Он постарался успокоиться, и мы вернулись. Бабушку забрали тоже. Как я потом узнал, она покончила с собой. У нее был яд – она сказала, что никогда не дастся в руки немцам. И родителей маленького Стефана забрали тоже.
Сестру они не забрали. За ней приходили, но ее не было дома; где она пряталась – не помню. Мне передали, что мать сказала: «Возьмите меня…» Мы все еще оставались в той же квартире, в которой тогда жили, но уже в другой ее части – они опять все ужали. Отец уходил на работу на рассвете. Я оставался в комнате вместе со стариком, который тоже работал по утрам. Он заваривал чай, а я лежал в постели. Он пил чай и хлюпал сквозь вставные зубы, это было ужасно. Оставалось много вещей, принадлежавших депортированным. Они все были свалены в ванной. Целая гора вещей. Я нашел самокат. Я взял его и стал играть с ним на улице. Однажды какая-то женщина окликнула меня: «Но это же самокат такого-то…» – не помню имя. А я сказал: «Нет, теперь он мой». Уже не помню, чем все закончилось, вроде бы она забрала у меня самокат.
Теперь в квартире оставался Стефан, мой отец, старик и еще много людей, которых я не знал. Скоро случилась еще облава, одна из последних. Потом я ушел. Я умолял отца позаботиться о маленьком Стефане. Немцы ликвидировали эту часть гетто, и мы отправились прятаться в комнатушке, где раньше жила бабушка. Отныне мы жили там – отец, маленький Стефан и я.
Моей сестры Аннетт с нами уже не было
[12]
[Аннетт Кац-Предборска, сестра Романа Полански, дочь его матери Булы Кац от первого брака.]
. Не помню, когда арестовали Аннетт, – но ее точно забрали. У нее был парень, когда мы жили все вместе в большой квартире, там еще была та собака, Фифка. Аннетт очень любила этого парня. Как-то раз они вместе работали в саду и поцеловались. Какой-то немец увидел их издали и выстрелил в них. Парень получил две пули в живот, но выжил. Умер он позже. С тех пор Аннетт стала совершенно другим человеком. Думаю, этот парень остался у нее в памяти на всю жизнь. Я его тоже помню.
Последнее возвращение в гетто
После очередной облавы я вернулся к гетто. Издалека я увидел, что оно окружено немцами. Я смотрел издали через колючую проволоку туда, где жил с отцом и маленьким Стефаном. Там дежурил немец. Я проскользнул под проволокой – он меня не заметил – и вошел в гетто.