Страница 7 из 99
Депортации касались не жителей какой-то части определенного квартала или целых семей. Людей забирали произвольно. Разлучали семьи. Так, например, забрали мою мать. Она покинула наш дом первой.
Повседневная жизнь под угрозой
Школы в гетто не было, но это все-таки был город, и жизнь продолжалась. Здесь было несколько магазинчиков, одно-два кафе, рестораны и что-то вроде сатирического кабаре. По крайней мере, в самом начале.
Я получил от одного из дядьев чудесный подарок – санки, на которых катался зимой, потому что наша часть гетто была на холме. Летом я слонялся с приятелями из гетто по этому каменистому склону, как раз за нашей улицей.
У нас были проблемы с пропитанием, было трудно. Но до голода, как в Варшаве, так и не дошло. Варшавское гетто просуществовало гораздо дольше. Краковское было ликвидировано еще до того, как люди начали умирать от голода. К тому же в варшавское гетто немцы свозили жителей провинции, даже иностранцев – людей, которые уже лишились всего и зачастую недоедали, – и помещали их в гетто без средств к существованию. В Кракове было не так. После побега
[8]
[После ликвидации краковского гетто 13–14 марта 1943 года.]
большую часть войны я переждал в польской деревне. И там из местных слухов я узнал о восстании в варшавском гетто. К тому времени я точно прожил в деревне год или два.
Бабушка жила не с нами. У нее была крошечная комнатушка на другой стороне гетто. Не знаю, как ей досталось это жилье. У нее было, наверное, четыре-пять квадратных метров. Она была матерью моего отца. Мать моей матери была русской, и я не помню ни ее саму, ни откуда она была родом. Наверное, откуда-то из России.
Один из трех моих дядьев по отцу
[9]
[Бернард (Бенек) (1905–1945?), Давид (Дудек) (1908–1946) и Шимон Стефан (1912–?).]
находился в гетто, второй укрылся снаружи. Он приходил в гетто вначале, когда еще можно было свободно входить и выходить. В последний раз я видел его в гетто с его будущей женой, потом он исчез. Она была еврейкой, но выглядела совсем как арийка, а вовсе не семитка. Она прятала его где-то на квартире все время оккупации.
Именно она научила меня католическим молитвам, когда приходила в гости вместе с дядей. Потому что каждый раз перед депортацией из гетто расползались слухи и становилось в целом известно, что это случится. Два или три раза родители отправляли меня к друзьям отца за пределами гетто – к семье Вильков. Я даже взял фамилию Вильк. Потом они нашли другую семью, жившую в пригороде, на этакой полуферме – мне предстояло разместиться там. Отец заплатил им. Я взял с собой чемоданчик с вещами, но через несколько дней эти люди сказали, что не могут оставить меня у себя – вроде бы это было слишком опасно. Тогда меня вернули в гетто, без чемоданчика и без денег, которые отец заплатил вперед. Лично я был очень доволен, потому что не хотел жить у чужих людей. Мне там действительно было очень тяжело. Никогда не забуду первую ночь. Я лежал в высокой кроватке, стоящей в лавке или в чем-то подобном. Это была не ферма, а деревенский дом в пригороде. Мужчина – видимо, глава семьи – мастерил бочки на большом дворе. До этого я никогда не расставался с семьей на несколько дней…
В то время, еще на нашей первой квартире, я начал писаться в постель. И когда меня отправили в эту семью, единственное, что меня тревожило, – что, если засну, я описаюсь. А это же полный кошмар, потому что родители говорили: «Такой большой мальчик, а писает в постель…» Я совершенно не хотел этого. Но мне все время снилось, что я иду в туалет, а потом я просыпался и понимал, что я в кровати.
Проверки и аресты
В самом начале оккупации, еще до гетто, потребовали сдать пишущие машинки. Отцу пришлось отдать свою. Хуже стало, когда мы оказались в гетто. Там в какой-то момент все должны были расстаться с мехами, если они были. У матери, кажется, была одна или две лисы. У бабушки – плохонькая шуба… На этом всё. Двое моих дядьев были меховщиками, насчет третьего, Бернарда, не помню. Они этим зарабатывали. Не знаю, пришлось ли им все это сдать. Я видел очередь из людей, пришедших сдавать то, что у них было. Кто-то вообще нес перины! Знаете, когда разносятся такие слухи, они передаются, как говорится, по сарафанному радио. И доходит до совершенной чепухи. Их просили сдавать не перья, а меха.
Еду хранить мы тоже не имели права. Разрешалось покупать, но только то, что сумели бы съесть. Нас предупредили, что будет обыск, что проведут проверку. А перед этим мать испекла булочки. У нас тогда была маленькая кухня и комната, где мы все и спали. Потому что сначала, насколько я помню, комнат было две. Потом пришлось ужаться до одной комнаты и кухоньки. И туда, еще до истории с булочками, приходили за сестрой. Им непременно была нужна моя сестра, не знаю почему. И мать спрятала ее в кровати. Ее не нашли.
В день проверки еды пришли два немецких офицера. У одного в руке была нагайка. Перед этим отец сказал матери спрятать булочки. Мать хотела непременно избавиться от них – искрошить и выбросить в туалет. В итоге она положила их в такую круглую шляпную коробку, стоящую на чемодане на шкафу. Сначала немцы отправились вместе с ней на кухню. Она все им показала. Мы сидели в комнате.
Они говорили по-немецки. Мать знала немецкий, отец тоже. Вроде бы отец был с нами, чтобы по их требованию составить опись вещей, которые у нас были. А потом они пришли к нам в комнату. Они смотрели повсюду. И странное дело – один пошел прямо к этой шляпной коробке. Он подтолкнул ее своей нагайкой, она упала и раскрылась, а в ней были все эти булочки. Я уже точно не помню, наверное, от волнения этот момент стерся из памяти, но знаю, что ничего не произошло. Он саркастически рассмеялся и пнул коробку ногой или сделал еще что-то подобное. Второй офицер поиграл с моим мишкой и ушел вместе с ним, не знаю почему. Так моему мишке пришел конец. На этом все закончилось, больше в этот день ничего не произошло.