Страница 69 из 99
[Русская песня, слова и музыка Михаила Штейнберга (1867–?).]
– мы покатили как императоры.
В сорока или пятидесяти километрах от Линца мы купили у мясника четверть конской туши. Должно быть, здоровенная была зверюга – мы с огромным трудом погрузили нашу добычу в машину. Не переставая толкать, я оглядел окрестные магазины и заметил вывеску «Булочная». Я вошел, сказал хозяйке, что я бывший узник лагеря, и попросил продать хлеба для меня и моих друзей. Она продала мне восемь буханок. Я погрузил хлеб в машину, и мы отправились обратно в Линц.
Поскольку наш «шофер» ехал небыстро, а с двадцати одного часа действовал комендантский час, перед каким-то зданием на въезде в город нас остановил американский солдат.
– Откуда едете? Куда? Что в машине? Ваши документы!
В тот же момент появился американский офицер и не стал долго раздумывать:
– Задержите их до утра и проверьте происхождение товара!
Они поставили машину перед зданием, закрыв ее на ключ, и нас отвели в очень большой зал (буквально огромный). Оказалось, что мы находимся в школе, где была расквартирована американская армия, а это помещение – спортзал. Нам оставалось только улечься на пол, и мы проспали до утра. Должен тебе признаться, что там на полу я спал лучше, чем сегодня у себя в кровати, а было мне столько же лет, сколько тебе сейчас.
Утром какой-то офицер, или младший офицер, пришел за нами, чтобы отвести в столовую. Каждому дали большую чашку черного кофе, вволю белого хлеба, немного повидла и стакан апельсинового сока. Офицер отослал остальных по домам, а мне сказал: «Пойдешь со мной, проверим, откуда этот хлеб». Конина их совершенно не интересовала. Они только хотели узнать, был ли хлеб куплен или украден.
Двое моих товарищей, иначе говоря, эти два негодяя, которым было в высшей степени плевать, что меня задержали, сели в машину – и с места в карьер! Почему задержали ausgerechnet
[72]
[Именно (нем.).]
меня, а не австрийца или другого парня? А если бы хлеб был и правда ворованный? Я бы пошел за решетку, это ясно как дважды два, и никто бы не поинтересовался моей судьбой.
Шофер, унтер-офицер и я сели в американский джип. Унтер-офицер оказался очень симпатичным человеком, в дороге мы все время проболтали. Он учился в Париже, по профессии был журналистом и одинаково хорошо говорил как по-французски, так и по-немецки.
Поскольку ехали мы довольно долго, он удивлялся, что мы готовы были проделать такой путь ради конины и хлеба. Когда мы вошли в булочную, немка, которая продала мне хлеб, очень испугалась. Я тут же сказал:
– Ничего не бойтесь, вы в безопасности, американцы просто хотят узнать, украли мы этот хлеб или вы мне его продали вчера.
– Нет-нет! – ответила она. – Я продала хлеб этому господину, и он заплатил за него.
– It is very kind of you, mam, let’s go
[73]
[Очень любезно с вашей стороны, сударыня, идем (англ.).]
, – сказал американец, и мы вышли из магазина.
Он довез меня до здания школы и сказал «bye, bye»
[74]
[До свидания, до свидания (англ.). – Прим. пер.]
.
Вот на такой довольно неприятной ноте закончились мои усилия как следует прокормить моего австрийского хозяина.
Я приехал в Прагу, где меня вскоре принял представитель комитета по беженцам. Он тут же приколол мне на отворот куртки красную звезду
[75]
[Прага находилась в советской зоне влияния.]
с пятью лучами и дал карточку, чтобы я мог получить сто чешских крон, а также другие карточки на жилье, на «платья» (то есть одежду) и талоны в столовую. Когда я осознал, что творится на станции, я снял с куртки звезду и направился к другому выходу, где меня ждал следующий представитель. На этот раз это оказалась женщина, от которой я во второй раз получил те же карточки.
В Праге я задержался на два дня. Поскольку я не мог разорваться надвое, с двумя жилищами делать мне было нечего, но я вполне себе получил два раза по сто крон и унес два набора одежды – надо сказать, что этих тряпок у них были полные склады. Что же до еды, я исправно заглатывал по два завтрака, два обеда и два ужина. Мой организм изголодался после лагеря и нуждался не то что в двойной, а в тройной порции еды. Помню, мне особенно пришлось по вкусу национальное чешское блюдо – кнедлики.
После двух дней в Праге я отправился в Краков. Я уже обогатился мешком тряпья и двумя пятилучевыми красными звездами. Это было первое зернышко моего послевоенного состояния.
Я прибыл в Краков, не зная, кто пережил войну и кто где живет. Я только знал, что до войны мой брат Дудек держал магазин сантехнического оборудования в доме 20 по улице Томаш, что во время оккупации на этот магазин был наложен арест и, возможно, там я что-нибудь узнаю. Я закинул мешок на спину и отправился на улицу Томаш. Магазин действительно был на месте, в магазине был мой брат, а за прилавком – главный продавец двенадцати лет от роду: мой сын Раймон
[76]
[Раймон – имя, данное Роману Полански при рождении. У него об этой встрече совершенно другие воспоминания.]
, или, как все его тогда звали, Ремо. Наша радость была неописуемой, и это можно понять.
Мой брат также сиял от радости, но я вскоре омрачил ее дурными новостями. За шесть недель до конца войны нашего брата Бернарда (Бенека) забил до смерти (ножкой от стула) взбесившийся капо, поляк по национальности. Были и такие.
Все знали, что Варшава стерта с лица земли – по приказу Гитлера. И вот, проведя неделю в Кракове, я отправился взглянуть на Варшаву. Сразу же после войны, и еще месяцы спустя, люди путешествовали, не платя за проезд, – любой, кто хотел, мог сесть на поезд. Целые толпы грабителей – назовем их попросту ворами! – отправлялись в так называемые возвращенные земли
[77]
[Ziemie Odzyskane: возвращенные или отвоеванные земли (101 000 км2). Этот термин обозначает территории на западе и севере, отошедшие Польше в соответствии с решениями Потсдамской конференции в обмен на территории на востоке, отошедшие Советскому Союзу (178 000 км2).]
, то есть в Нижнюю Силезию, и буквально потрошили квартиры, оставленные немцами. Грабеж был всеобъемлющим. После отбытия этой бешеной своры оставались голые стены. Они уносили даже сиденья и унитазы из туалетов. Ручки с дверей и окон. Зачем? Для чего? Полное безумие.