Страница 68 из 99
Однажды в Линце, пока я стоял в очереди, чтобы купить сахара и хлеба, маленький мальчик твоих лет закричал: «Папа!» Меня как громом поразило. Я разрыдался как ребенок. Я спрашивал себя: жив ли еще мой мальчик?
Две недели спустя, с разрешения американской армии, то есть Шестой оккупационной армии США, мы создали в Линце польский центр и начали выдавать удостоверения личности. Очень скоро я сдружился с американцами.
Я работал с неким Генио Сейднером из Мысловице (недалеко от Катовице), который во время оккупации жил в Кракове. Как делегаты от Häftling мы получили право занять охотничий домик Германа Геринга в Леондинге, примерно в дюжине километров от Линца (в Леондинге же находится могила родителей Гитлера, чья настоящая фамилия была Шикльгрубер)
[68]
[Алоис, отец Адольфа, был внебрачным сыном Марии-Анны Шикльгрубер и, вероятно, Иоганна-Георга Хидлера.]
. Особняк был очень красивым зданием в форме четырехугольника. Немного похож на Вилянувский дворец под Варшавой. Картин и ценных предметов там больше не было. Их или заранее увезли и спрятали, или разграбило местное население. Главное – там было много комнат, кроватей, ванных, душевых, а еще несколько кухонь.
Американцы дали нам одеяла и подушки в неограниченном количестве, а также ДДТ и распылители для него. За несколько дней мы все избавились от насекомых. Мы также получили специальную карточку, разрешающую перемещаться во всех зонах, оккупированных Шестой армией США, и использовать все возможные средства передвижения. В условленные дни за нами приезжал джип с тремя чернокожими солдатами, и мы отправлялись за провизией, которой нам должно было хватить на три дня. Речь шла о «сухих пайках», то есть о том, что находилось в посылках UNRRA
[69]
[Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций.]
. Хлеб, фруктовые пирожные, бисквиты, масло в коробке, разные варенья в маленьких жестяных баночках, сахар, кофе («Неска»), шоколад, сигареты («Кэмел») и даже туалетная бумага.
Вернемся ненадолго к квартире, которую я занимал у инженера Тратнинга. Однажды пришел немец лет пятидесяти пяти и представился владельцем этой квартиры.
– Ну и? – спросил я. – Что вам нужно?
– Чтобы вы немедленно съехали, – ответил он.
– А я хочу, чтобы вы немедленно ушли, – парировал я, – а я съеду, только чтобы вернуться в Польшу.
Он не сказал ни слова и ушел. На следующий день он вернулся с американским солдатом, и у этого поганца уже была на левой руке какая-то зеленая повязка. Солдат сказал мне, что я должен уйти, потому что у меня нет официального разрешения на эту квартиру, а если я буду сопротивляться, им придется выдворить меня силой. Одним словом, он любезно донес до моего сведения, что так для меня будет лучше.
В том же здании, но на втором этаже, я уже приручил одну старую австрийку, чей муж еще не вернулся с войны. Мы пришли к соглашению, что я буду поставлять ей провизию, а она – готовить обеды мне, моим молодым товарищам и, конечно, себе.
Покинув квартиру инженера Тратнинга, мы все втроем спали в одной из ее комнат. Я перенес к ней все мои военные трофеи, а именно хрусталь и другие запасы. Однажды вернулся ее муж. Это был высокий элегантный мужчина, поверенный в банке Линца. Наше соглашение с его женой осталось в силе, с единственным изменением – новый едок и необходимость для нас искать себе другое жилье. Последнее условие стимулировало наши усилия, чтобы занять особняк Геринга в Леондинге.
Почти каждый день я приходил в такое же псевдоконсульское учреждение, как наше, только чехословацкое, и наводил справки о пригодных железнодорожных маршрутах, так как во многих местах рельсы буквально были скручены, как пружины матраса.
Вся Германия подверглась мощным бомбардировкам американских военно-воздушных сил, однако при всем варварстве, которое они подразумевали, это зрелище наполняло нас глубоким удовлетворением.
Вскоре все маршруты и в целом железнодорожная сеть были восстановлены – от случая к случаю, на импровизированных шпалах, весьма хрупких, и путешествовали по ним как Бог на душу положит. Зачастую поезда часами стояли на станции или в чистом поле, потому что не хватало угля. В таком случае машинист отцеплял паровоз, оставляя весь поезд среди поля, и отправлялся на поиски угля. Возвращался он через несколько часов или на следующий день.
Один приятель-чех сказал мне, что уже ездил в Прагу и что проехать можно – иногда в пассажирских вагонах, иногда в товарных или же на платформах. Длительность пути оставалась главной неизвестной – невозможно было установить, сколько часов это займет, но доехать было можно. А билетов не было!
На следующий день я взял полотенце и бритвенные принадлежности и отправился в Краков. Уже не помню, сколько продлилась поездка и в каких именно условиях она проходила. Единственное, что я помню – и это особенно отпечаталось у меня в памяти, – что какую-то часть дороги я ехал (еще с несколькими людьми, совершенно незнакомыми) на очень грязной платформе. Не знаю почему, но ее называли «лора»
[70]
[На английском lorry означает «грузовик».]
. На дворе стоял уже май, но ночи были холодными, и можно представить, какие на открытой платформе движущегося поезда были сквозняки. Боясь упасть, когда сталкивались буферы вагонов, я спал на животе, а скрещенные под подбородком руки служили мне подушкой.
Сейчас, когда я это пишу, мне вспоминается еще один эпизод моей жизни в Линце, и я должен к нему вернуться, чтобы дополнить воспоминания. Мой хозяин, хотя у него и был австрийский паспорт, был типичным фрицем. Рослый, самоуверенный. Даже после проигранной войны наглость не покидала его ни на миг.
Дома он непрестанно орал на жену: «Bin ich der Herr zu Hause, oder nicht?» – то есть «Я в доме хозяин или как?»
С другой стороны, аппетита у него было на троих. Однажды он сказал мне:
– Нам нужно хорошенько запастись мясом. Везде полно брошенных машин в идеальном состоянии. Вы хорошо ладите с американцами, добудьте нам две канистры бензина, и мы поедем купить мяса.
О деньгах он вообще не говорил – само собой разумелось, что я должен все оплатить.
– Бензин – это важная деталь, – сказал я, – но я не умею водить. А вы?
– И я не умею, – ответил он.
Тогда я спросил у моих друзей: «Кто из вас умеет водить?» Не умел никто. «Но я поведу», – сказал один из них. Ну ладно, если он сядет за руль, храни нас Бог… Мы сели в машину. Псевдоводитель за рулем, фриц рядом, я на заднем сиденье. Мотор завелся, и – «Гайда, тройка!»
[71]