Страница 67 из 99
Вспоминая об этом сейчас, когда я пишу мемуары, я прихожу к выводу, что мы были настолько пьяны свободой, настолько опьянены тем, что пережили эту чудовищную войну, что наши умы были неспособны к какому-либо логическому рассуждению, а наши поступки потеряли всякую связь со здравым смыслом, призванным их направлять. Перевожу на твой язык: папа немного съехал с катушек.
И вот я в Линце. Вдруг я увидел скопление людей, и местных – австрийцев, – и моих товарищей по несчастью, освобожденных из других лагерей. Они брали штурмом одноэтажное здание, врываясь в окна, в двери, – повсюду суматоха и крики. Я тоже вошел туда. И что я увидел? Это было почтовое отделение, и захватчики разоряли склад посылок с товарами.
Сотни посылок валялись на полу. Люди вскрывали упаковки ножом, вырывали друг у друга разные вещи – ад, да и только. Я первым нашел хоть что-то: дюжину разноцветных носовых платков – и спрятал их под рубашку. Следующими моими трофеями были пара черных рейтуз, пара желтых ботинок, зеленая льняная фуражка и бумазейная куртка, серая с темно-синим. В углу склада лежала куча бритвенных лезвий, упакованных в плоские пакеты по сто штук. Я сгреб целую кучу этих пакетов. Не знаю сколько – сколько мог унести. Вышел за порог и тут же выбросил свою старую одежду, чтобы надеть новую. Я не нашел ни рубашки, ни кальсон, но избавился от старых вещей и натянул рейтузы и куртку на голое тело. А теперь представь, какой великолепный вид был у твоего папы! Черные рейтузы по щиколотку, но немецкого кроя, чуть пузырящиеся по бокам, желтые ботинки без носков и шнурков, серо-синяя бумазейная куртка, рубашки нет, а на голове зеленая фуражка. Как краковские студенты в разгар карнавала. Однако мне не удалось избавиться от вшей, и через десять минут они снова начали меня кусать.
Я положил платки в карманы штанов, прицепил миску сзади, положил ложку в карман куртки, а в обеих руках понес пакеты с бритвенными лезвиями. Они весили целую тонну, и, по сути, зачем они мне были нужны? У меня не было буквально ничего, абсолютно ничего, кроме тела, крови, жажды жить и верных моих вошек. Я выкинул все «Жиллетт» на углу улицы и пошел дальше с легким сердцем, избавившись от этой ноши.
В Линце из Häftling образовалась толпа двадцати трех национальностей. Они носились по всему городу, который покинуло 60% жителей перед приходом американских войск. Парни тащили все, что попадалось под руку. Они готовили на улице, ставя кастрюли на кирпичи, под которыми разводили огонь. Содержимое кастрюль было самым разнообразным. В Линце образовался большой лагерь «бродяг», многоязычный и многонациональный. Я встретил двух парней из Польши, краковчан, как и я, и сказал им:
– Надо найти приличное жилье, нельзя вот так бродить по улице. В конце концов, почти все жители Линца оставили свои дома и сбежали из города, а американцы не допустят, чтобы тысячи воров шатались повсюду и грабили.
Через несколько дней мои слова сбылись: в город въехали грузовики и увезли все стадо в лагерь. Им не сделали ничего плохого. Не заставляли работать, хорошо кормили, но запретили покидать лагерь и ходить по городу. Была запущена всеобщая перепись и, по возможности, организация автомобильных конвоев и поездов для возвращения на родину во все европейские страны.
Как я уже сказал, мы нашли в Линце пустующую трехкомнатную квартиру. В первый день я начал рыться повсюду и читать переписку хозяина. Оказалось, что его звали Тратнинг, он был инженером и во время оккупации жил в Кракове, в немецком квартале на улице Юлиуша Лео (в настоящее время улица Дзержинского)
[67]
[В 1990 году улице вернули название ее изначального покровителя: Юлиуша Францишека Лео (1861–1918), политика, экономиста, юриста и мэра Кракова в 1904–1918 годах.]
. Его деятельность в Кракове заключалась в работе на вермахт, но я не смог определить, в каком качестве.
Не считая мебели и оборудования, в квартире не было ничего, шкафы стояли пустыми. Что же до меня, у меня по-прежнему не было ни рубашки, ни кальсон, и я был одет как клоун из парижского цирка Медрано! Оставалось только рыться в других квартирах. Наконец я нашел для себя и двух моих товарищей все, что мне и им было нужно.
Я принялся менять нижнее белье каждый день и сразу же его выбрасывал, пока не избавился от вшей. Потому что даже притом, что я тщательно мылся каждый день, вши появлялись снова – до сих пор не знаю, откуда и как.
Я пошел к парикмахеру и побрился наголо, чтобы можно было как следует мыться каждый день. Парикмахеру я заплатил банкой сгущенки «Нестле». Объясню. Я наведался во все погреба Линца. В одном из них я нашел полную коробку, содержащую шестьдесят банок сгущенного молока «Нестле» с сахаром. Я отволок ее в нашу квартиру, боясь, чтобы у меня ее не «украли»! Тут же на месте я проглотил половину одной из банок, а за несколько часов доел содержимое. Молоко и сахар поставили меня на ноги, и флегмоны, которые были у меня на икрах ног, быстро начали заживать.
Кисть левой руки была забинтована, потому что меня ранил небольшой осколок бомбы, а нехватка витаминов и заражение раны грозили вызвать гангрену. Я лечился в больнице Линца, приходя туда каждый день, чтобы сменить повязку. Конец войны пришелся очень удачно для моей левой руки – если бы бои продлились еще несколько дней, мне бы ее точно ампутировали.
Еще я нашел в погребах дюжину бутылок яблочного сусла, что-то вроде яблочного сока, и любезно унес их к себе. В другом погребе я нашел дюжину ящиков с хрустальными изделиями, упакованными в стружку. Я со всей срочностью потащил их в квартиру. Мне оставалось перенести еще несколько штук, когда кто-то их у меня украл (вот же наглец этот тип!). За этот хрусталь я покупал хлеб в булочной. У меня его было столько, что я раздавал его другим, а часть продавал на «бирже», то есть на черном рынке.
В одной из квартир я нашел тирольские штаны из замши. Они были изрядно потерты, но когда такие штаны блестят – это верх изысканности. Они были обшиты зеленой тесьмой, с очаровательными эдельвейсами по бокам. Кроме всего этого, я «позаимствовал» у неизвестного владельца белые чулки, тирольские подтяжки и шляпу с разными металлическими бляхами и пером сзади – высший класс! Я облачился во всю эту сбрую и приобрел вид настоящего тирольца (иначе говоря, надутого павлина). Пока выживших все еще подбирали на улице и утрамбовывали в машины американцы, я оставался наблюдать за происходящим. Никто не осмеливался ко мне подойти – я же был «тирольцем».