Страница 65 из 99
Прежде чем выстрелить в них, он насмешливо сказал:
– Я столько раз обещал вас прикончить, что не могу расстаться с вами, не сдержав слово. Что бы вы тогда обо мне подумали?
Подлинность этих слов мне подтвердили люди, которые покинули Плашов с последним транспортом и пережили войну, – с тех пор я неоднократно общался с ними.
* * *
Затем меня отправили в лагерь Маутхаузен. Я уже описал жизнь и работу в нем в письме от 21 октября 1973 года. Расскажу только еще об одном случае, когда только чудо спасло меня от пули в затылок.
Был прекрасный солнечный воскресный день, сентябрь 1944 года. В тот день мы не пошли работать, и парни слонялись вокруг бараков и по бетонной полосе шириной в четыре метра, отделявшей барак № 22 от барака № 23. В какой-то момент меня окликнул наш начальник блока – он был из Вены, профессиональный преступник, с вытатуированным на физиономии «зеленым треугольником»
[60]
[Обозначение уголовников в нацистских концлагерях. – Прим. пер.]
, звали его Францль: «Komm mal hier, du Schwarzer» («Иди сюда, чернявый»).
Я подошел к нему и приподнял свой полосатый берет:
– Да, начальник!
– Встань там, на углу блока, и смотри в оба, чтобы парни не переходили из блока в блок. По бетону ходить можно, но ни в коем случае не в другой блок.
– Да, начальник, слушаюсь, – ответил я и встал на углу.
Я прислонился к стене барака и унесся мыслями в Краков. Боже мой! Боже мой! Там мой сын, мой ребенок. Жив ли он еще? И вообще, что мне эта война? Что мне здесь делать? Почему меня держат здесь, причинил ли я хоть кому-то зло? Я должен выжить и увидеть позор Германии!!! Когда Германия проиграет эту войну – а она ее, несомненно, проиграет, – думаю, никто еще столетие не пожелает пожать ей руку. Как же будет хорошо, когда все нации Европы заставят немцев восстанавливать все, что они разрушили.
Мощная оплеуха вырвала меня из фантастических мечтаний. Я поднял глаза. Передо мной стоял здоровенный эсэсовец с лицом, изборожденным оспой.
Я поспешно поднял свой великолепный полосатый берет и сказал:
– Verzeihen Sie, Herr Schef, ich habe nicht bemerkt! («Простите, начальник, я не заметил!»)
– Да, сам вижу, – ответил он. – Что вы здесь делаете?
Небольшое примечание. Представители высшей власти в лагере обычно ласково обращались ко мне «du Scheisskiebel verkommene», или «du Drecksack», или «du Arschloch»
[61]
[«Сраный ублюдок», «мешок дерьма», «мудак».]
– и вдруг «вы»? У меня отвисла челюсть.
Я ответил, что начальник блока приказал мне стоять здесь и следить, чтобы ни один Häftling не перешел из блока в блок.
– Ach, so, – сказал он, то есть «Ах, вот как». – Так какая у вас профессия?
– Слесарь-механик, – ответил я.
– Ах, вот как! И давно? – спросил он.
– Шестнадцать лет.
А теперь непременный финал его расспросов:
– Glauben Sie den Frieden zu erleben? – то есть «Думаете ли вы, что доживете до мира?» Иначе говоря – «Верите ли вы, что застанете конец войны?»
– Нет, не думаю! – сказал я.
– Так и есть, – ответил он и удалился.
Я отправился в свой блок 22 и рассказал об этом случае Юреку, который воскликнул: «Да тебе повезло, старик! Присутствие духа тебе не изменило. Он уже полно народу так перебил. Когда кто-то ему отвечает, что надеется пережить войну, он приказывает ему повернуться и всаживает пулю в затылок. А ты его заткнул, сказав, что на это не рассчитываешь, и тогда он решил: "Ну ладно, помучайся еще", – и ответил тебе: "Ja, das stimmt" ("Да, так и есть")».
Да, раз уж речь зашла о Юреке: он находился в Маутхаузене в блоке 22, у этого Францля из Stubendienst, или «службы бараков». Сам он был из Кракова, из района Дембники. Вся его семья отправилась в Освенцим. Его отец, брат и сестра не выжили. Вернулся только Юрек. А мать и несовершеннолетние дети, оставшиеся в Кракове, живы до сих пор.
Не знаю, помнишь ли ты, – в 1945 году ты был со мной на свадьбе Юрека, в той церкви, которую как раз построили в Дембниках. Сразу же после церемонии был прием, и когда я отказался туда идти, потому что со мной же сын, Юрек ответил: «После моей жены и матери ты самый близкий мне человек, потому что мы вместе выжили в лагере. И твоего сына это тоже касается, потому что он пережил войну. Пусть и в других условиях, но они были ненамного лучше наших».
Мы остались до утра, потому что он отказывался нас отпускать. Свадьба состоялась в их доме в Дембниках, на улице Чародейской, неподалеку от скал Твардовского.
Не знаю, помнишь ли ты один комичный, но в то же время довольно неприятный случай, который тогда произошел.
Около десяти часов вечера две супружеские пары откланялись и попрощались с нашими новобрачными, потому что им было далеко до дома. Через полчаса от силы они вернулись, и все гости на свадьбе взвыли от хохота. Смех был несколько злым, но кто бы мог сдержаться при виде такого зрелища? На дамах не было больше ни платьев, ни туфель – только розовые комбинации, которые назывались «миланез»
[62]
[Разновидность трикотажа. – Прим. пер.]
. На мужчинах не было ни костюмов, ни рубашек, ни обуви. Только длинные кальсоны и носки. Что же произошло?
На них напали солдаты, которые предложили им выбор. Или они добровольно все с себя снимают, или получают пулю в голову. И тогда у них в любом случае заберут эти тряпки. Они сделали правильный выбор: в кальсонах, зато живые. В то время милиция Кракова каждую ночь находила в Плантах
[63]
[Планты – круговой парк, окаймляющий центр Кракова.]
двух-трех застреленных.
Юрек с женой одолжили им кое-какую одежду, чтобы они могли хоть как-то одеться, потому что в то время лишней одежды ни у кого не было. Они выпили еще по несколько стопок водки, и к полудню мы все отправились в сторону моста Дембники.
Вернусь к другим фактам о лагерях. Пятого мая 1945 года
[64]
[Дело было в Линц III.]
до лагеря уже отчетливо доносились отголоски пушечных залпов, что означало, что фронт очень близок. В шесть часов утра мы все уже стояли на Appellplatz. Все эсэсовцы, весь персонал сторожевых вышек вокруг лагеря и сам Его Превосходительство комендант лагеря по фамилии Шёпперле. В гражданской жизни – господин с университетским образованием, музыкант, элегантен, хорошо одет, с аристократическими манерами. Все эти качества идеального джентльмена не мешали ему приговаривать к смерти и вешать Häftling за любую ерунду.