Страница 64 из 99
Дудек был OD-Ma
Дудек был вынужден носиться по всем баракам и искать их. Зачастую он избивал кого-то из них своей Reitpeitsche (нагайкой). Без сомнения, не раз ему случалось обзывать их «грязными шлюхами», и поэтому после войны его обвинили в садизме. В отличие от обвиняемого, ни одна из этих женщин не понимала серьезности своего поведения и того, насколько откровенно они подвергали всех смертельной опасности, и в первую очередь самого обвиняемого.
На суде над Дудеком
[59]
[Полански-старший возвращается к этому ниже.]
его адвокат, доктор Ашенбреннер, в конце своей речи привел ситуацию, похожую на случай Дудека, но она произошла с другим OD-Ma
Тот OD-Ma
В два часа ночи в барак ворвался комендант Гёт. Он возвращался с того, что мы называли «праздником», – одним словом, в доску пьяный. Он слегка пошатывался, но еще держался на ногах. Обычно после пьянки его врожденный садизм и преступные инстинкты усиливались вдвое. В таком состоянии он был способен расстрелять половину лагеря. Персонал лагеря, то есть количество заключенных, зависел от того, сколько человек было убито за конкретный период.
Гёт всегда передвигался в сопровождении двух огромных догов исключительной красоты. Их обслуживала, то есть ежедневно чистила, заключенная-еврейка, которая также подавала им пищу, приготовленную для них на кухне CC. Однажды Гёт увидел в окно своей виллы, что девушка, неся миски с едой для собак, взяла одну картофелину и съела. Он вылетел наружу как сумасшедший и приказал собакам растерзать ее. Собаки, хотя и были специально надрессированы разрывать людей на куски, непонимающе смотрели на него, потому что привыкли, что эта девушка заботится о них и кормит. Поэтому они не бросились на нее – и их неподчинение еще сильнее распалило ярость этого чудовища. Так что он, как обычно, убил ее двумя выстрелами в затылок.
Собак звали Ральф и Рольф. Мы не имели права звать их как-то иначе, чем герр Ральф и герр Рольф. Если какой-то Häftling осмеливался назвать их по имени, без «герра», Гёт приказывал им порвать нарушителя в фарш. И собаки с готовностью выполняли его приказы.
Войдя в барак слесарей, он тут же спросил у OD-Ma
– Сколько человек в наличии?
– Сто пять, комендант.
– Стройся!
Они выстроились по двое. Он пересчитал: их было всего девяносто пять.
– Где еще десять? – спросил он.
– Видимо, в уборной, – ответил OD-Ma
– Почему они не расписались?
Тишина.
– Хорошо, ждем пять минут, – объявил Гёт.
Поскольку через пять минут они не вернулись, он приказал собакам растерзать OD-Ma
Пока разрываемый на куски человек ужасающе ревел и выл, никому в строю не было позволено шевельнуться, все должны были стоять по стойке смирно. В какой-то момент, когда от преступника осталась только груда растерзанной кровавой плоти, Гёт отозвал собак, вынул пистолет и, дважды выстрелив ему в голову, произнес свое вечное: «Ich gebe dir einen Gnadenschuss». Или, перефразируя: «Я любезно отправляю тебя в вечность».
Произнося эти слова, он, возможно, рассчитывал успокоить свою совесть, на которую у него не было и намека. Слова «Я стреляю в тебя из жалости, чтобы прекратить твои страдания» он произносил по нескольку раз на дню.
Десять пропавших мирно спали в своих бараках, не осознавая, что напрямую стали причиной смерти этого молодого человека. Наутро Гёт вызвал главу Ordnungsdienst Гилевича и приказал выдать ему отсутствующих. Чтобы спасти их, Гилевич сказал, точнее доложил – ибо с Гётом не спорили, – что у него нет их списка и он не в состоянии их вызвать.
– Ах, у тебя его нет? И ты не можешь их позвать? Раз так, через полчаса ты приведешь мне пятьдесят человек на Хуеву Гурку, а Иван (власовец) и его отряд уже будут ждать вас там. Иначе тебя расстреляют первым.
И вот так, не раздумывая более, они схватили пятьдесят человек, в основном пожилых, которых Иван со товарищи отправили на тот свет.
* * *
Я вновь увидел Гёта единственный раз в жизни, в сентябре 1944 года, в лагере Маутхаузен.
Однажды утром мы бежали – мы не имели права ходить шагом, всегда нужно было бежать – в сторону карьера. Четыре колонны по сто человек, итого четыреста заключенных, окруженные эсэсовцами с кнутами в руках и немецкими овчарками у ноги. Кнуты были из тех, которые часто можно увидеть в вестернах. Они были из кожи пепельного цвета, длиной в сто восемьдесят пять сантиметров, так что, когда «пациент» получал удар по загривку и кнут обвивался вокруг его шеи, тот, кто держал его, мог легко притянуть жертву к себе, как раз к коленям.
Примерно в метре от наших колонн стоял Гёт. Увидев нас, он крикнул: «Das sind ja meine Juden!» – то есть: «Да это же мои евреи!» В его понимании мы были его собственностью.
Гёт был без офицерских знаков различия и без портупеи. В 1944 году, когда русский фронт подошел к городу, краковский лагерь, то есть Плашов, ликвидировали. Оказавшись вырванным из своей маленькой «экстерриториальности», Гёт попал на прицел гестапо – оно давно имело на него зуб, и причин для этого хватало. Он был обвинен в присвоении колоссальных объемов золота и бриллиантов, награбленных у евреев. А ведь евреев сгоняли в лагерь Плашов со всего Generalgouvernement. Гёт также участвовал в ликвидации еврейских гетто во многих городах. За решеткой он провел совсем немного времени. Не знаю, как он выкрутился, но его разжаловали в простые солдаты. Он приехал в Маутхаузен, потому что рассчитывал найти здесь теплое местечко, но устроившаяся там клика палачей была похитрее него и не пустила его к кормушке.
Перед ликвидацией краковского лагеря (Плашов) были ликвидированы все еврейские «фигуры», служившие им и надеявшиеся так пережить войну. Начальника OD Гилевича и его жену (отвратительную сучку), считавших себя «вторыми после Бога», собственными руками застрелил Гёт.