Страница 63 из 99
Вдруг мы услышали два выстрела и слова Гёта, обращенные к человеку, которого он только что застрелил: «Warum schaust du mir so blödsi
Секунд через десять – снова два выстрела и его же слова: «Warum schaust du mir nicht in die Augen, was?» – что означает: «Эй, почему ты не смотришь мне в глаза?» В этот раз ему хватило, что кто-то посмотрел или не посмотрел ему в глаза.
Параноик! Убийца! Причем от рождения и чисто из удовольствия убивать.
У Гёта была любовница. Молодая итальянка, очень красивая. Ее звали Майола. Поскольку она выразила желание ездить верхом, но никогда еще этого не делала, ей нужно было брать уроки верховой езды, которые Гёт не мог ей давать, хотя и хорошо ездил верхом. У девушки была идея позже явиться верхом в Краков («столицу» генерал-губернаторства) вместе со своим красавцем-любовником Гётом, ростом метр девяносто.
Не могу представить, чтобы садист вроде Гёта мог испытывать глубокие чувства к женщине, то есть чтобы он мог быть любовником, полным доброты и нежности. Вероятно, Майола была для него тем же, что и корова для быка.
Этот выродок был полностью поглощен своим лагерем и удовольствием ежедневно отправлять нескольких человек на небеса и явно не собирался давать девушке уроки верховой езды. Он приказал начальнику OD (Ordnungsdienst) найти хорошего наездника из числа лагерных Häftling и закончил приказ по своему обыкновению: «Если не найдете такого за час, я прикажу вас повесить».
И они действительно нашли молодого еврея – красавца двадцати восьми лет по имени Корнхаузер, который раньше служил в кавалерии и выступал как наездник в цирке, хотя и отказывался это признавать.
Гёт распорядился изготовить для него очень красивую форму, высокие сапоги, жокейскую фуражку, и каждый день до полудня Корнхаузер покидал лагерь вместе с Майолой. Дорога вела к Краковскому лугу
[57]
[Зеленая зона в Кракове площадью в сорок восемь гектаров, где в 1979 году папа римский Иоанн Павел II отслужил историческую мессу.]
и в Вольский лес. Через несколько часов они возвращались в лагерь.
Корнхаузер получил от Гёта приказ всегда держаться позади амазонки. Но никто не знал, как они ездили за пределами лагеря, ведь Корнхаузер вряд ли мог давать Майоле уроки, разговаривая при этом с хвостом ее лошади. Гёту он этого сказать не мог – для него существовал только один ответ: «Слушаюсь, комендант».
Однажды они опрометчиво въехали в лагерь через главный вход, держась рядом. Гёт, видимо, заметил это из окон особняка, который располагался точно напротив главного входа. Пока Корнхаузер спрыгивал с лошади и держал за поводья лошадь Майолы, чтобы она могла спешиться, Гёт вышел из резиденции.
«Na ja, schön, drehe dich um und lauf!» – крикнул он, что означало: «Ладно, ладно, поворачивайся и беги!» И несколькими выстрелами убил его на месте.
* * *
Однажды он приказал найти в лагере десять опытных женщин-машинисток. В лагере насчитывалось восемнадцать тысяч человек, и минимум 65% из них составляли женщины, так что это было не слишком сложно.
Когда отобранных женщин привели к канцелярии лагеря, Гёт стоял у двери. Он встретил их такими словами: «Это вы еврейские шлюхи, которые якобы умеют писать? Идите сюда, Сары».
Для него любая еврейка была Сарой, а любой еврей Соломоном. Что эти женщины печатали ночью – никто никогда не узнал.
Когда в пять утра они закончили работу, у здания их уже ждали Иван и шесть украинцев. Они отвели десять женщин на «горку хуев» и расстреляли.
* * *
Гёт без конца старался расширять и развивать свой лагерь, увеличивать его, постоянно выгоняя поляков из окрестностей, из их хижин и с прилегающих участков. У них было всего два часа на освобождение территории, и им разрешалось унести самое большее узел весом в двадцать килограммов. Мечтой Гёта было, чтобы Гиммлер посетил и его лагерь тоже.
Гиммлер посетил несколько лагерей, и даже делал это довольно часто, но, похоже, боялся показываться в генерал-губернаторстве. Впоследствии в Маутхаузене я имел удовольствие часами стоять на Appellplatz вместе с тридцатью тысячами других заключенных, пока этот выродок и величайший убийца всех времен посещал наш лагерь. Чтобы отметить это событие, нам подали суп с молоком и черносливом (напрочь червивым – на поверхности плавали крошечные белые червячки).
Однажды в лагерь доставили на грузовиках огромное количество досок. Их сложили во дворе, хотя могли привезти напрямую на место назначения, где заключенные без конца строили новые бараки. Но решение о доставке досок именно сюда было принято не без причины. Нужно было замучить две тысячи женщин, которые по двенадцать часов в день должны были носить (на правом плече, одна впереди, одна сзади) длинные доски на стройку. Две тысячи женщин образовывали гигантский круг.
Они спускались по левому краю луга и поднимались по правому, так что круг замыкался как обруч. За всем этим бредовым танцем наблюдал молодой эсэсовец, невзрачный тип лет двадцати пяти – двадцати восьми, не особенно высокий, с легкой краснотой в лице. Его звали Гросс. На его беду, его фамилия походила на фамилию главного еврейского врача, который постоянно стоял под виселицей, чтобы объявлять о смерти повешенных
[58]
[О нем см. выше.]
.
Среди женщин, носивших доски, была одна девушка. Лет семнадцати или восемнадцати, не то что хорошенькая – ослепительной красоты! Маленького роста, ладная, с прекрасными черными глазами, словно два алмаза. Ничуть не удивлен, что она привлекла внимание эсэсовца Гросса.
Он не заставлял ее работать. Она стояла рядом с ним, и они флиртовали как сумасшедшие. Так продолжалось несколько дней. По глазам и поведению Гросса было видно, что он все сильнее влюблялся в свою собеседницу и даже забыл, что она еврейка. Не знаю, и никто так и не узнал, кто донес об этом Гёту.
Однажды он приехал на своем белом арабском скакуне и остановился точно перед восторженной парочкой.
Гросс отдал ему честь: «Хайль Гитлер!» – и встал по стойке смирно.
– Что эта Сара здесь делает? – спросил Гёт.
– Считает доски, – смущенно ответил Гросс.
– Ну что ж, насчиталась, убей ее.
Пареньку ничего не оставалось, кроме как достать пистолет и убить девушку. На следующий день Гросса в лагере уже не было. Никто так и не узнал, что с ним стало.