Страница 54 из 99
– Каким образом? – спросил я. – Это лагерь смерти.
А он ответил:
– Понимаете, я правоверный католик, и я полагаю, что, если вы и не встретитесь на земле, вы соединитесь на небе.
И показал пальцем вверх. Я поблагодарил его, а про себя подумал: «Вот идиот, отправляйся туда сам, я предпочту остаться на земле». Я отвез его на работу в том же фиакре и снова поблагодарил, потому что он проявил, как смог, добрую волю.
Не помню, был ли ты уже за пределами гетто во время этого «мероприятия». Первое место, куда я тебя поместил, – у одной моей знакомой дамы по имени Стения Елень. Я договорился с ней, что буду платить две тысячи злотых в месяц. Я отвел тебя, взял два чемодана с твоими вещами, заплатил ей две тысячи злотых, и ты остался там. Через неделю она попросила меня забрать тебя, потому что то-се, пятое-десятое, короче – она боялась. Она не вернула мне ни деньги, ни твои вещи. Самая обыкновенная мошенница! У нее был сын твоих лет, вот она и присвоила два чемодана твоих вещей для своего ублюдка.
Я отвел тебя обратно в гетто, других вариантов не было.
Мой брат Дудек, который умер уже после войны, в 1946 году, тоже работал в OD. Я сказал ему, что у тебя осталась только одна рубашка и одни штаны. Поскольку на складах было полно детской одежды, уже на следующий день я получил много вещей для тебя.
Помнишь Хошовских? Когда ты сдавал экзамен на аттестат зрелости в Катовице, вы с Вандой как-то раз у них заночевали. На празднике у Цеси Хошовской в Бытоме, после войны, я столкнулся нос к носу с «честной» госпожой Елень. Мы сидели за одним столом, лицом к лицу, но так и не затронули эту тему. Как будто я ее видел впервые в жизни.
Ты вернулся ко мне, в гетто, но я уже начал готовить для тебя другое укрытие в городе. Я упаковал все наше белье, мамины вещи, всю мою одежду и все, что только мог упаковать. Несколько раз в день Хенё Вильк и его жена Казя переправляли пакеты к себе, один за другим, через колючую проволоку гетто. Я указал им, что и драгоценности, и все остальное нужно монетизировать, а деньги употребить как средства на твое пропитание. Я оставил им записку для Григлевских, чтобы те при необходимости передали им некоторые драгоценности, и составил список предметов, оставленных у Григлевских. Я доверил пару бриллиантовых серег кладовщику компании «Вакс», где я работал. Этого человека звали Каминский, он заслуживал всяческого моего доверия. Я встретился с ним после войны (к этому я еще вернусь).
А сейчас я приведу тебе пример нечестности некоторой части общества и того, как там умели эксплуатировать чужое несчастье. Я работал слесарем. Моего бригадира звали Станчик. Хотя я был намного старше него, я обращался к нему на «вы», а он ко мне на «ты». Однажды он спросил, есть ли у меня что-то на продажу. «Да, – ответил я, – есть». Как бы то ни было, мехов у меня больше не было, поскольку еще раньше по приказу немцев я сдал их все на склад – свои и две маминых черно-бурых лисы. Я не хотел рисковать и прятать их, так как это каралось смертью. Нам угрожали смертной казнью за малейшую безделицу и во многих случаях расстреливали кого-то, чтобы запугать других.
Я сказал, что у меня есть очень красивое пальто жены, ее английский костюм и длинное платье, сшитое в Париже из великолепного черного шелкового бархата и надетое всего один раз. Я рассказал ему историю этого платья – мама надела его один раз на танцевальную вечеринку. После приезда в Польшу она хотела отдать его в переделку, но я воспротивился и сказал: «Мы в жизни еще потанцуем, жаль было бы его перешивать». Судьба решила иначе. Мы больше никогда не танцевали, а ведь твоя мать была прекрасной танцовщицей.
И вот я принес ему эти вещи, но денег так и не увидел. Сначала он рассказывал мне небылицы, вроде того, что еще ничего не продано, а в итоге сказал мне: «Вот дались тебе эти деньги, ты все равно кончишь жизнь на виселице!» И принялся раскачиваться и вращаться, словно труп повешенного.
Я не раз видел этого человека после войны. Каждый раз он заговаривал со мной как ни в чем не бывало. Вроде: «Как дела? – Спасибо, хорошо», – отвечал я. Хоть бы попытался как-то извиниться передо мной – мне хватило бы одного слова. Но ему это даже в голову не пришло.
Все, что сделали Вильки, – поместили тебя к той няньке. Больше ничего. Они платили ей очень мало. Они перепродавали наше золото – и пропивали деньги. Ты знаешь, что Хенё был постоянно пьян. Казя тоже любила пропустить рюмочку. Казя взяла себе мамино белье, все ее платья, и, когда после войны я вернулся и ненадолго остановился у них, у нее все еще был прекрасно укомплектованный гардероб. Хенё расхаживал в моей лучшей одежде. Его брат тоже носил мои вещи. Носил их и сапожник (вот каналья!) с улицы Лобзовской, где и происходили попойки. А мне по возвращении было даже нечем прикрыться.
Я носил вещи хозяина квартиры в Линце (где я жил после войны), за которые заплатил хлебом и контрабандным алкоголем, и покрашенное в черный пальто, сделанное из американского армейского одеяла. Несколько лохмотьев, награбленных в Германии и в Австрии, – вот и все мое состояние.
Вильки были моими друзьями, они могли хотя бы сказать мне: «Слушай, у нас еще остались кое-какие твои вещи, возьми что тебе нужно». Но нет, ни слова.
Тося одолжила мне на зиму старую куртку Дудека, и позже я ее вернул, когда уже начал зарабатывать.
Следующее убежище для тебя я нашел у Мариана. Не знаю, помнишь ли ты его. Это был низкорослый «агар»
[42]
[«Хулиган» на краковском жаргоне.]
, работавший жестянщиком или сантехником, а жил он на улице Крупнича, на первом этаже. Номер дома я уже не помню. Там была широкая деревянная дверь и большой двор. Мариан принадлежал к неординарному типу краковских kinder – во Франции таких называют «гаврошами», – но по природе был очень славным парнем. Он очень любил тебя, и, когда мы встретились после войны, он постоянно говорил о тебе. Он умер через несколько лет.
Следующее твое «логово» было как раз у той няньки, с которой ты оставался дольше всего. Я уже не помню ее имя, и о ней я могу рассказать меньше всего. В самом начале, когда я еще работал в «Вакс», она пришла жаловаться мне на Вильков. Что они мало ей платят, что они не отдали ей твои постельные принадлежности и матрасы, которые я передал им для тебя. После войны она подала на меня в суд, чтобы получить компенсацию.
Я в любом случае охотно дал бы ей несколько тысяч злотых, но тогда я столько не зарабатывал. Суд присудил ей некоторую сумму в качестве возмещения ущерба, но какую именно – я уже не помню. Я выплатил ее ежемесячными платежами.