Страница 53 из 99
Я оставил на хранение драгоценности и, прямо скажем, все наше имущество у очень респектабельных поляков, Григлевских. Муж был сантехником (главой гильдии), у него была собственная контора на улице Гарбарской в Кракове. Он также владел двумя домами на улице Длуга. Сейчас обоих Григлевских нет в живых. В начале оккупации, когда евреям еще разрешалось свободно ходить по городу, я был зарегистрирован у него как разнорабочий. Кроме того, я возместил ему налоги, которые он заплатил за мое жалование (я никакого жалования не получал), и страховые расходы.
В то время я уже серьезно начал присматривать убежища для вас – тебя, Аннетт и мамы. Аннетт даже прожила около дюжины дней у Вильков, но в итоге вернулась в гетто. Во-первых, она скучала по своему парню, к тому же у Вильков было небезопасно. Их квартиру ты знаешь. Комнатушка на улице Кроводерска. Лестница вела прямо туда. К тому же к Вилькам приходили всякие мелкие болтуны. Ненадежные люди. Думаю, ты помнишь, что укрывательство еврея каралось смертью, в лучшем случае концлагерем.
28 октября 1942 года произошло новое массовое и кровавое «мероприятие». Тогда увели несколько тысяч человек, в том числе маму и твою бабушку, то есть мою мать. Как обычно, Ordnungsdienst составила список, то есть перечень тех, кого предстояло изловить, в соответствии с квотой, установленной гестапо. Вне зависимости от списка время от времени уводили и других, потому что каждый OD-Ma
[40]
[Член Jüdischer Ordnungsdienst, еврейской полиции.]
боялся за свою шкуру и шкуру своих близких, и ему было в высшей степени плевать, кого он посылает на смерть.
Утром, в шесть часов, заместитель начальника OD Кирнер зашел в нашу квартиру и спросил: «Ханна Предборская?» Аннетт сразу все поняла и скользнула под кровать. Ее кровать стояла вплотную к стене, так что, слегка отодвинув ее рукой, она нашла щель, в которую могла забраться.
– А вы кто? – спросил он у мамы.
– Я мать, дочь сейчас не в гетто.
– Вы пойдете со мной, – сказал он.
Я знал его лично и сказал ему:
– Ты с ума сошел? Зачем ты уводишь мою жену?
– Не бойся, она вернется через полчаса. Просто сходит на Appellplatz.
Мама только надела платье, не сомневаясь, что скоро вернется. В моменты безумной сумятицы мы теряем голову, наши движения становятся беспорядочными, мысли скачут, мы совершенно ошеломлены. Пока он обыскивал другие комнаты, мама могла спокойно сбежать, спрятаться в подвале и так избежать депортации.
OD-Ma
[41]
[Амон Гёт (1908–1946), гауптштурмфюрер CC, известный исключительным садизмом. В частности, был комендантом концлагеря Плашов. Был приговорен к смерти и повешен в Кракове в 1946 году. Он стал одним из центральных персонажей в фильме Стивена Спилберга «Список Шиндлера», где его роль сыграл Рэйф Файнс.]
часто радовал себя таким цирком – д-р Гросс в белом медицинском халате стоял рядом с виселицей, чтобы констатировать смерть. Для них обоих не могло быть другого приговора, кроме смертной казни.
Когда Кирнер пришел к нам, вместе с мамой он увел нашего соседа по квартире, отца маленького Стефана (Стефцио). В то время мы жили в гетто, на улице Львовской. Мы занимали очень большую комнату, где жило две семьи – семь человек – и еще один посторонний. Комната была поделена на две части занавеской. Половину занимали мы вчетвером – мама, ты, я и Аннетт. Вторая половина принадлежала родителям Стефцио и ему самому. Еще в комнате был уголок за шторой, где спал старик с собакой. В другой комнате, поменьше, жила немецкая еврейка с двумя взрослыми дочерями.
При каждом «мероприятии» по депортации немцы уменьшали наше «жизненное пространство», набивая нас во все более тесные комнаты, и весьма часто кровати занимали всю площадь комнат. Насколько хаотичными обычно были депортация и истребление, настолько безупречно работала организованная немцами система грабежа. Стоило людям покинуть квартиры, как приезжали грузовики и Baudienst под наблюдением эсэсовцев забирали все, что там было, оставляя голые стены.
Через несколько минут после того, как увели отца Стефцио, его жена сказала мне: «Позаботься о моем ребенке, я хочу последовать за мужем». Я до сих пор не могу понять – неужели эта женщина не понимала, что сама идет навстречу смерти. В конце концов, Стефцио был ее (их) сыном и нуждался в ней больше, чем муж, которого уже ничто не могло спасти. Уходя, она добавила лишь – «Мне плевать». А я хотел заорать: «Ради всего святого! Ты бросаешь четырехлетнего ребенка, оставляешь его на волю судьбы, обрекаешь на гибель!» Ничего – одна решимость.
Я отвел Стефцио в еврейскую больницу, которой руководило религиозное сообщество, – там оставили многих детей. Как я узнал позже, их всех расстреляли и бросили во дворе здания, как кучу картошки.
Повторяю, маму и твою бабушку (мою мать) увели в один и тот же день. Моя тетя Густа, когда была в Лондоне в 1971 году, рассказала мне, что моя мать приняла яд, пока была еще в Кракове, на месте сбора. Я ничего об этом не знал, но такой поступок согласуется с силой характера и смелостью моей матери. Если это так, она отделалась очень легко, избежав перевозки и чудовищных страданий от газа.
Когда полные людей машины отправились на вокзал Краков-Плашов, чтобы всех погрузить в вагоны для скота, мне удалось выбраться из гетто. Каким чудом – уже не помню. Я побежал к дому 64 по улице Детля – там был Институт геодезии. Я знал там одного эсэсовского офицера, австрийца по происхождению, который, несмотря ни на что, остался честным человеком. Я снял нарукавную повязку и вошел к нему в кабинет, прося со слезами на глазах поехать со мной на вокзал Плашов, чтобы забрать твою маму из поезда. Он сказал мне позвать фиакр, и мы отправились на вокзал.
К несчастью, за пять минут до нашего приезда весь транспорт отправился в лагерь смерти Белжец. Видя мое отчаяние, он сказал:
– Не волнуйтесь, вы обязательно снова встретитесь с женой.