Страница 51 из 99
После нескольких дней и бессонных ночей, проведенных на ногах, я начал бредить. Я шел шатаясь и постоянно видел перед собой воображаемую пропасть – я падал в нее, в самые глубины, пока действительно не свалился в канаву на опушке леса. Не знаю, сколько я проспал, вместе с братьями по обе стороны от меня и еще двумя молодыми парнями из Катовице, которые прибились по дороге. Десятки тысяч людей проходили по дороге, словно волны разлившейся реки, но для нас мир перестал существовать. Нами полностью овладели потребность во сне и усталость. Прошагав так более четырехсот километров, мы наконец добрались до Люблина. Впятером мы заняли брошенную еврейскую квартиру на улице Любартовской. Самое необыкновенное во всем этом – хозяева квартиры покинули Люблин, чтобы сбежать от немцев, а мы сбежали из Кракова, чтобы завладеть их квартирой.
Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я никак не могу перестать думать, какой же чудовищный вздор творили люди – и я вместе с ними. Мы заняли квартиру вечером, но всю ночь не сомкнули глаз. Мы не спали две недели, и все же никто из нас не ложился. Мы сидели, в любой момент ожидая артиллерийского обстрела.
В ту ночь немцы входили в Люблин и постоянно обстреливали его из пушек различного калибра. Наше бегство лишилось смысла: не осталось ни одного города, который не был бы уже занят немцами. Прежде чем попасть в Люблин, мы прошли через Замосць, а Люблин сначала обошли. Очутившись в предместьях Замосци, мы обнаружили, что город уже занят немецкими войсками. Нам оставалось лишь повернуть назад и вернуться в Люблин – он был еще свободен. Наутро, после обстрела Люблина, который продлился всю ночь, немецкие войска вошли в город. Вот иллюстрация, до чего дошло людское отупение и упрямство.
Утром, около пяти часов, мы услышали, как все жильцы дома бегут вниз по лестницам. Мы тоже выбежали наружу. У ворот собралась группа жильцов. Вдали в рассветной дымке мы могли разглядеть немецкую армию в боевом порядке – в руках винтовки, пушки нацелены вперед и готовы стрелять. Так и берут город.
Вдруг один серьезный мужчина из нашей группы, лет пятидесяти пяти или шестидесяти (мне тогда было тридцать шесть), закричал: «Иисусе сладчайший, это же французы идут к нам на помощь!» И тут я услышал, как немецкий офицер приказывает: «Alle Mä
[34]
[«Главный рынок» – знаменитая огромная площадь в центре Кракова.]
в Кракове, и в довершение всего – с широкими воротами.
Через какое-то время мы услышали грохот повозок, топот лошадей и солдат, которые стали лагерем в том же дворе. Перед входом тут же поставили часового с винтовкой, чтобы следить за перемещениями жителей. Мы сидели в подвале несколько часов. В конце концов я сказал: «Парни, незачем тут сидеть как крысы, мы помрем с голоду». Я поднялся по лестнице из подвала к выходу и увидел в замочную скважину солдат, которые умывались во дворе, а другие чистили лошадей или сапоги.
Все было относительно спокойно, первая облава, похоже, закончилась.
Учитывая, что за все наши блуждания я ни разу не брился, у меня выросла довольно заметная борода. В темноте я вынул из сумки бритвенные принадлежности, немного помочился в миску и намылил заросшее бородой лицо. Брился я как придется, без зеркала, наощупь, прямо на месте, но от бороды удалось избавиться. Я вытер лицо своей же рубашкой, насухую, не споласкивая, и вышел из подвала. Часовой окликнул меня: «Вы кто такой?» (по-немецки). Я ответил: «Я здесь живу» – и вышел на улицу.
Через какое-то время я вернулся. А поскольку это было большое четырехугольное здание с огромным двором (как я уже говорил), люди часто входили и выходили. Я тут же спустился в подвал и вывел своих товарищей по несчастью наверх, в квартиру. Мы приготовили себе отличный завтрак, поскольку, как показали наши поиски, хозяева собрали большие запасы в преддверии войны. Не думаю, что они могли вообразить, что им придется все это бросить и отправиться в бессмысленные блуждания.
Кстати сказать, через несколько месяцев то же самое произошло во Франции. Миллионы, буквально миллионы людей оставили имущество и дома, убегая в панике перед наступлением немецких войск. Дороги были настолько забиты гражданскими, что о проходе войск не стоило и думать.
После завтрака мы по одному, через равные промежутки времени, покинули гостеприимные стены квартиры, хозяина которой мы не знали. Нужно было найти другое жилище, на этот раз без большого двора. Позже в тот же день мы заселились в трехкомнатную квартиру на улице Шопена, но сейчас я уже не в состоянии сказать, как мы ее обнаружили.
Мы задержались в Люблине на некоторое время, пока немцы не захватили Варшаву и не ликвидировали еще шевелившиеся остатки польской армии. Когда возвращение десятков тысяч людей по домам стало относительно возможным, я попрощался с братьями. Они отправились в сторону Кракова, а я – в сторону Варшавы.
Я прошел всего сто восемьдесят пять километров… Не помню, сколько времени я шел, а был уже октябрь 1939 года. Я питался морковью, украденной у крестьян, печеной картошкой, а если какая-нибудь селянка любезно угощала меня, то куском пирога и глотком пахты. Денег у меня больше не было, а те, которые были, больше ничего не стоили – на них ничего нельзя было купить. Так я дотащился до Варшавы.
Когда я пришел домой, я нашел тебя на улице – ты играл на пустыре. Ты увидел меня и закричал: «Папа!» Я обнял тебя и, целуя, подхватил на руки, и ты был совершенно счастлив. Тебе было тогда шесть лет и два месяца. Я застал вас в ужасных условиях, потому что дом был недостроен и вдобавок после обстрелов не осталось ни одного целого стекла.
Ты немедленно завел концерт: «ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ШОКОЛАД! ШОКОЛАД! ШОКОЛАД! КЛУБНИКА! НАРЦИСС! ВНИМАНИЕ!» Такие сигналы тревоги передавались по нескольку раз в день по польскому радио и громкоговорителям на улице. Их передавал отчаянным голосом мэр Варшавы Стефан Старжиньский
[35]
[Объявления зачитывал не Старжиньский, а диктор.]
в то самое время, когда немецкие бомбардировщики приближались к Варшаве. Слова «шоколад», «клубника», «нарцисс» были, видимо, кодами, указывающими на курс самолетов. Ты без конца изображал гул моторов самолета и кричал: «Внимание – внимание – а вот и шоколад!» Больше всего тебя веселил шоколад.