Страница 70 из 75
Глава 24
На дне
Я ещё глаза не продрал, а уже понял, что впечатляюще влип.
Гравитация же.
У искусственной корабельной гравитации есть несколько стандартов, и я на своей собственной шкуре испытал их все. Этот был не особенно распространён из-за архаичности и некоторой несогласованности вектора направления силы тяжести, зато он был дивно экономный. Ну и коэффициент несколько отличался от герберского. Малость полегче прижимал моё тело к бортовой койке, стандартной матросской бортовой койке, уж я на таких повалялся во времена моих учебных походов в Академии.
Потому у меня не было вопроса, где я. Я не на планете. Я на корабле. Причём на движущемся корабле. Даже могу прикинуть эту скорость. Около пяти единиц световой.
Тут я постарался поскорее продрать глаза. Чтобы соотнести ощущения с показаниями других органов чувств. Ну и интересно тоже стало.
Но, как говорится, с этой стороны оказалось ничуть не лучше. Точнее, чувства мне не соврали. Это был корабль. Причём самая близкая к осевому генератору искусственной тяжести и самая дальняя от внешних бортов палуба, цилиндр диаметром метров сто, не более. Потому палуба награждала своих обитателей всеми прелестями эффектов кориолисова ускорения на таком малом диаметре. Слабые желудком тут не выживали. Другими словами, полное днище. Место изгнания. Прибежище оштрафованных и неспособных ни к чему созидательному, ещё не карцер, но почти гауптвахта.
Прям интересно стало, а что здесь делаю я? Весь такой прекрасный и выдающийся.
— Похоже, ваш коматозный сон, наконец, благополучно прервался, молодой человек?
Это ещё что за потусторонний глас? Да и какой я тебе молодой человек, ты офигел вообще? Нахмурившись, я повернулся к произнёсшему эту фразу и хмуро переспросил:
— Чего?
— Ваше весьма впечатляющее появление произвело неизгладимое впечатление на местную публику, — пояснил за базар измождённый до состояния иссохшего хвороста старикан в засаленном от непрерывной носки подскафандрюке, сгорбленный годами на соседней койке, задумчиво ковыряющийся четырьмя длинными отвёртками в раскрытой головной коробке бытового дроида.
О чём это он? Впечатляющее появление? Хм. Это на меня действительно похоже. Я даже в беспамятстве остаюсь верен себе.
В отдалении от нас на койках сидел и зыркал недобро в нашу сторону какой-то измочаленный равнодушной судьбой посеревший от невзгод народец. Видимо, именно их моё впечатляющее появление задело за живое.
— Сударь, подскажи, я же тут не буянил, надеюсь? — уточнил я.
— Однако, какой вы приятный в общении человек, — заметил добрый старикан. — Когда проспитесь.
— А-а-а, — догадался я. — Всё-таки буянил. Ну, я же никого не зашиб?
Вежливо непроницаемое лицо старичка было мне красноречивым ответом.
— Или зашиб? — нахмурился я. — Ведь не зашиб же?
— Благодарите своего бронированного друга, что вас не придушили во сне, как собирались, — заметил старик. — Он вас отстоял.
А неплохо так утро начинается! Врагов я себе уже завел. Ну, да у хорошего человека врагов не может не быть. Судьба такая.
— Потёмкин! — позвал я своего бронированного друга, ну а кто это ещё мог быть? — Светлейший! Ты где тут?
Потёмкин, зевая во всю ширь зубастой морды, выбрался из-под гигиенического полога на койке, где видать, пригрелся и кемарил в ожидании лучших времен.
— Потёмкин! — искренне радуясь, воскликнул я. — Морда ты зубастая! Как я рад, что ты со мной!
Потёмкин с явным сомнением посмотрел на меня. Мол, ты-то, понятное дело, рад, но во что ты, сволочь, нас втянул?
Но тем не менее ласку принял, а потом взобрался на широкое плечо моего пыльника, в котором я, судя по его состоянию, и проспал все это время.
— А где это мы вообще? — спросил я у Потёмкина. — И как сюда попали?
— Вы на рейдере Вольного Флота «Кархародон», — развеял мое невежество милый старичок. — А попали вы сюда, ведомые одному вам известным импульсом, не принимая никаких возражений и не понимая увещеваний.
Вольный Флот? Окраинные пираты, что ли? Впрочем, с них станется. Так, стоп! Чего он там сказал?
— Я сюда сам вломился, что ли? — удивился я. — А зачем?
Сила воли у старикана просто титановая. Он даже бровью не повёл, а я уже и сам осознал неуместность своих вопросов.
— Ладно, понял. Разберёмся, — смущённо произнёс я, поводя плечами — я всё тело отлежал на этой неудобной койке.
Кстати, а сколько я на ней валялся? Сколько я отсутствовал?
И тут дошло. Первая неприятная новость. Внутренние часы и вообще весь имплантный функционал Внутреннего Экрана отказывались отзываться. Это что ещё за новости?
Окошко Системы Наследования тоже отказывалось появляться.
Так, а вот это мне уже действительно не нравится. Это уже как-то перебор, пожалуй.
С неприятным предчувствием я попытался инициировать самую простецкую мою технику Большого Взрыва — микрощит — и не получил результата. Ни на второй, ни на десятый раз.
Ну, на десятый раз я убедился окончательно, что ничего не получается.
Вот дерьмо.
— Да что такое я выпил-то? — возмущенно пробормотал я.
Теперь понятно, почему я это утлое корыто в беспамятстве в клочья не разорвал. Нечем было. Повезло подонкам.
Но зачем я сюда вломился? Вот вопрос. И чего накуролесил по дороге? Надеюсь, Королёв не лежит сейчас в развалинах…
— А ты чего меня не остановил? — спросил я у Потёмкина, придремавшего на моём плече.
От чего заслужил укоризненный взгляд броненосца, мол, а кто полстакана той гадости у тебя можно сказать из горла вырвал? Вот кто? И где бы ты был, сволочь неблагодарная, если бы не я, честный броненосец, удар на грудь не принял, и ты полный стакан вылакал? А? Тот-то! Не благодари.
— Ладно, — отозвался я. — Понял, осознал, исправлюсь.
Н-да. Хреновое какое-то положение-то.
— Рейдер Вольного Флота, значит, — повторил я. — «Кархародон», понятно-понятно. А это мы на его самой нижней палубе, значит? На самом дне?
— М, — удивился старичок. — А вы разбираетесь, молодой человек. Не в первый раз корабельное дно топчете? Впрочем, это и так заметно, не сомневайтесь, опытного космонавта видать издалека.
— А вас как звать-то? — спросил я, растирая опухшее лицо. — Похоже, я проведу тут с вами некоторое время, пора бы и познакомиться.
— Здесь меня зовут Пасюк Игнатьевич, — любезно представился дедушка.
— Здесь? — заметил я. — А на самом деле зовут как-то по-другому?
Добрая дедушкина улыбка не изменилась ни на волос, но я сам всё понял: