Големикон

А средства – Инкубуса иногда даже дрожь от этого пробирала – мэр Хмельхольма всегда выбирал самые сложные, радикальные, но, чего греха таить, действенные.

Скрипнули огромные ворота с рисунком-наброском истукана.

Алхимик шел мимо рядов бесконечных големов и постукивал по рубинам у них во лбах, словно бы в поисках тайника. Кэйзер стоял в стороне, бегая глазами по механическим рукам и ногам, заплаткам на головах и телах. Рядом обливался потом молодой механик.

— Ага, ага, отлично, прекрасно.. – бубнил себе под нос Барбарио. – Так, тут не очень, но работать будет, так, здесь..

— Вы точно все проверили? – нахмурился мэр, обращаясь к механику.

— Да, не осталось ни одного поломанного голема в том смысле, в котором.. мы обычно это говорили. Правда, единственный нюанс, – механик вздохнул, готовясь к самому неприятному. – У нас небольшой.. перебор по количеству. Откуда-то взялись еще два голема – и такое ощущение, что их специально вывели из строя и для вида раскололи.

— Тем лучше, – только и ответил Кэйзер.

Механик вздрогнул – он все еще не отвык считать големов чем-то, лишь отдаленно напоминающим живых существ, самих людей. Это кладбище все еще оставалось для механика кладбищем в прямом смысле этого слова, а потому, казалось, что работать приходится с трупами, которые просто хотят остаться в покое, но вместо этого получают вторую жизнь.. Механик хотел вернуться в те времена, когда он работал с определенно механическими вещами; возвратиться в тот момент, когда Кэйзер внезапно не приказал собирать големов по новой.

Видимо, думал механик, мэр не воспринимал глиняных истуканов живыми существами.. и это поражало.

Будь механик чуть постарше – знал бы, что не только големов мэр Кэйзер воспринимал неживыми.

— Ну все просто замечательно, – выдохнул Инкубус, закончив «простукивание». – Кроме того, что я чуть с ума не сошел этим заниматься ну и, само собой, кроме того, что мы собираемся сделать. Я напоминаю, что магический фон сейчас так тряхнет..

— Ты говорил, – отмахнулся мэр, сгибая и разгибая механические пальцы. – Сейчас.

— Ну, – пожал плечами алхимик – точнее, просто дернул верхней частью тела-шара, будто на мгновение втягивая голову прямиком в тело. Подошел к Кэйзеру. – Сейчас так сейчас.

Барбарио Инкубус зажмурился и щелкнул пальцами – ничего особенного не произошло, разве что.. големы вдруг зашевелились, задергались, словно в судорогах: все до единого, лежавшие здесь, давно позабывшие, что такое жизнь – хотя, говоря откровенно, никогда и не знавшие. По кладбищу пронеслась волна сладкого воскрешения и неслышимого стона, будто мольба забыться вновь, вновь стать одним целым с пустотой.

Големы вставали, выпрямлялись, скрежетали новыми механическими конечностями и вновь замирали, как вековечные стражи.

Механическая рука Кэйзера онемела и повисла – мэр подхватил ее второй рукой, не сводя глаз с просыпающихся, обновленных големов. Никакого триумфа внутри, закручивающего эмоции в тугую бурю, в самодовольный шторм – только облегчение.

Тем более, что главный триумф был еще впереди и ждал глубоко под землей.

Мэр не слышал Барбарио, что-то ворчавшего насчет механической руки, не замечал шокированного механика – никак не реагируя на происходящее, Кэйзер сказал только одно слово, оно сорвалось с губ легким призраком былого и грядущего:

– Дедушка..

Заснеженные горные пики в лучах рассеянного солнца, далекие и изогнутые, словно точки гуаши, кедры на склонах, прикрытые холодящей воздушной пеленой изображения – все они внезапно накренились, взорвались деталями, ударили в голову и поплыли воском догорающей свечи, становясь своим жалким подобием, смесью непонимания и протяжного, неслышимого, но ощутимого звука.

Альвио схватился за голову – пейзаж перед глазами слишком быстро стал невыносимо болезненным. Драконолог только недавно сошел с поезда и только успел осмотреться, вспомнить о прошлых поездках в горный Хмельхольм, насладиться видами, как тут его накрыло этим тяжелым раздраем, непонятно откуда пришедшим.

Альвио знал – если что-либо происходит так резко и спонтанно, без видимой причины, а потом гонгом бьет по голове, это точно магия. Вот только этого сейчас не хватало – он приехал сюда искать Прасфору, а не разбираться с прочими проблемами, пусть они как-то сами себя решают, вселенная зализывает раны ну и все такое – он не подписывался вытягивать из передряг всех и все подряд. Но..

Драконолог прикрыл глаза и сосредоточился.

— Как же тяжело, нестабильность побери, без практики.. – подумал он, натужившись. Темноту с прыгающими желтыми пятнами сменили фиолетово-синие потоки магии, ее паутина, сейчас неистово дрожащая, дергающаяся так сильно, что Альвио не выдержал и, тяжело задышав, резко открыл глаза.

— А вот это, – подумал он, – нехорошо. Совсем нехорошо.

Драконолог еще раз взглянул на далекие пейзажи, которые – он понимал, что только в голове, но все же – тряслись будто бы волнами от камертона. Альиво нащупал бархатную коробочку в кармане и очень понадеялся, что она ему не пригодится. Потом зашагал ко входу в горный город, к этим невероятной высоты воротам, с восхищением поглядывая на вырисовывающиеся золотые барельефы грифонов.

Прасфора уже который раз поражалась, видя, что все мужчины вокруг носят сплошные мундиры – наглый червячок непонимания закрался в ее душу сразу, как она сошла с поезда, но тогда девушке просто было не до размышлений, все слишком быстро закрутилось в ураган сменяющих друг друга событий, проносящихся мимо как картины за окном поезда. Сейчас же, пока Тедди вел ее по залам и коридорам, восхищающим и словно бы принижающим человека одновременно: широкими сводами, огромными магическими люстрами, колоннами, арочными потолками и редкими, но большими витражными окнами – Попадамс, сама того не замечая, снова стала обращать внимание на эту повторяющуюся деталь.

— Нашла о чем думать, – проворчала она. – У тебя тут черепа грифонов, и сейчас тебе придется допрашивать об этом дядю.. который скрывает что-то от тебя. Ну что ж это за невезение такое, а.

В Прасфоре проснулось неожиданное желание.. восстановить справедливость, хотя какой там, ее уже не вернешь, чаши весов не выровняешь, грифонов и дракониху не воскресишь – да и вообще, где она, великая и ужасная вселенская справедливость, и где Прасфора – обычная, ничем непримечательная и, откровенна говоря, далеко не идеальная. Просто песчинка в глазах.. дракона.