Големикон

Кэйзер вскинул механическую руку – наступило молчание. Мэр повернулся, и все присутствующие буквально ощутили его взгляд – вовсе не гневный, и не испепеляющий, а настолько безучастный к чужим проблемам, что до самой глубины промораживал душу.

С заговорщиков и так уже десять потов сошло. Разговоры с мэром всегда давались тяжело, потому что.. да даже и объяснить не получалось: от Кэйзера исходило нечто, какая-то энергия, аура, не дающая сопротивляться, и природу ее навряд ли смогли бы объяснить даже маги, но сидящие здесь догадывались, в чем дело – это была власть. Ощущение, что обязан сделать все, что этот человек скажет – потому что так положено, потому что власть обращает в кучки пепла даже горы.

И потому что перед ними – не абы кто, а внук Анимуса.

Все усугублялось уверенностью, что эта встреча станет последней в их жизни. Такие ощущения, собственно, появились не без причины.

— Ничего не говорите. Вы все знаете, на что подписались – отступились в самый ответственный момент. Пейте.

Он указал на глиняные графины с пивом на вытянутом столе. Около каждого мужчины – по наполненной кружке.

— Но господин мэр.. – предпринял кто-то еще попытку.

— Надо.

Заговорщики переглянулись. Могли, конечно, встать, накинуться на мэра – пятеро против одного, но.. знали, что одной его механической руки хватит, чтобы прикончить их всех. Тем более, за дверями наверняка стоит пара человек, которые, в отличие от них, не оступились. Так что лучше уйти красиво.

Они выпили. Пару минут – валялись уже мертвыми. Некоторые алхимические изыски Барбарио.. оказывались весьма полезными в экстремальных ситуациях.

Кэйзер подошел в нетронутой кружке – той, что предназначалось задушенному. Вылил содержимое на пол.

— Нестабильность, и почему мне приходится всем этим заниматься, – схватился он за голову. Выходя, сказал караулившим вход: – Приберитесь там, и не вздумайте прикасаться к пиву. А потом снимите со всех мундиры.

Кэйзер размерено зашагал в главный зал горного Хмельхольма. Он знал-то, почему против его слов сложно что либо возразить: он знал настоящую силу власти, умел пользоваться ей, не растачивая – она, вопреки предрассудкам многих, вполне себе иссекаемый ресурс, и чем больше на нее наседаешь, напоминаешь другим, что она у тебя есть – тем меньше ее остается. Она утекает тонкой строкой, вместо того чтобы разбиваться волной и заострять прибрежные камни.

Кэйзер вышел в главный зал, очутившись под натиском гигантских арочных сводов и колонн – горный Хмельхольм всегда давил и нагнетал, казалось, что сам становишься свинцовым, а ноги немеют – но мэр научился не чувствовать этого давления, просто потому что.. сам точно так же научился давить на людей.

Кэйзер сел на пьедестал около неработающего первого в семи городах голема Анимуса. По изогнутой лестнице суетно носились туда-сюда люди, но мэр обращал внимание лишь на их мундиры, которые так упорно заставлял носить – нужно было выдержать марку во всем, иначе они опять не поймут и не признают..

Кэйзер обвел взглядом арочные своды с барельефами-грифонами и еле-заметно ухмыльнулся – если смотреть на зал глазами Кэйзера, то он будет казаться размытым, словно ускользающим куда-то в другое время, в прошлое, испещренное слабым солнечным светом, а воздух постепенно наполнится смехом бородатого старика.

Кэйзер сжал механическую руку. Нет, у него есть власть – власть сделать так, чтобы его принимали за него, а не за.. дедушку.

Мэр потряс головой, чтобы избавиться от нахлынувших мысли и воспоминаний, этого гипнотического и вязкого варева, мешавшего сосредоточиться – как-нибудь потом, но не сейчас.

На лестнице раздались шаги городского алхимика. Кэйзер давно научился узнавать их, потому что грузные и тяжелые шаги круглого Инкубуса, казалось, пробивали пол и оставляли в нем дыры, которые заделать невозможно. Все равно, что гора встала бы и пошла.

— Барбарио, – позвал Кэйзер, когда тот спустился и пронесся мимо. Алхимик вздрогнул и схватился за живот.

— Кэйзер! Зачем же ты так меня пугаешь, – Инкубуса поглядел на голема Анимуса, потом на мэра. Повторив процедуру несколько раз, он наконец сказал: – Опять?

— Я просто ждал тебя.

— Ну да, конечно, именно этим ты и занимаешься именно в этом конкретном месте, – фыркнул алхимик. – Чем больше ты будешь об этом думать, чем больше загонишь себя туда, где уже нет никакого выхода. Хотя не мне тебя учить, я тут вообще птица подневольная.

— Вот именно, – Кэйзер встал. – Тем более, эти мысли помогают мне двигаться вперед. Как магическое топливо.

— Да ты и без этого прекрасно справляешься, – когда Барбарио ерничал, у него разноцветные зрачки словно крутились. – Кстати, говоря о топливе.. Все готово! Ну, оно могло быть и лучше – ну ты же меня торопишь..

— Я не могу, – голос мэра по чудному заскрипел, – они все равно словно видят его на моем месте, будто бы я – просто новая маска моего деда.

Они шли в сторону кладбища големов.

— Слушай, ну ты конечно любишь надумать проблем, – откашлялся алхимик, гремя колбочками. – Если честно, им, по-моему, без разницы. Люди просто видят.. м.. мэра, вот и все. Это такая, если хочешь по-умному, универсальная сущность с множеством личин. Достаточно хорошая метафора?

— Для них эта личина всегда одна, Барбарио.

— Ладно-ладно, как скажешь!

Барбарио Инкубус, конечно, понимал, что Кэйзер не то чтобы ошибается – горожане до сих пор болели создателем первого голема, а потому о Кэйзере всегда говорили как о внуке Анимуса, а не как о Кэйзере. Он словно бы терялся, заменялся бесплотным призраком, сквозь которого видны толщи прошлого, где яркой звездой в небесах над жаркой пустыней горит Анимус, великолепный изобретатель и гордость Хмельхольма.

— Иногда мне кажется, – говорил Кэйзер в те моменты, когда мыслям становилось тесно в голове, и они фаршем из мясорубки лезли наружу, – что меня просто не существует, потому что никто не хочет, чтобы это был я – они хотят видеть на моем месте Анимуса, и успешно это делают. А я.. растворяюсь, словно выпадаю в осадок и затмеваюсь дедушкой...

Все это гложило Кэйзера долгие годы, и вся его жизнь, по крайней мере пока, стремилась лишь к одному – доказать, что не нужно сравнивать его с дедом, он не хуже него, он тоже чего-то стоит, и стоит многого. Кэйзеру не просто хотелось, а необходимо было перестать быть тенью, обрести плоть и кровь и засиять своим светом, а не отблесками того, что оставил дедушка.