Големикон

— Пусть это будут семейные разборки. Думай, Хюгге – потому что если этого не сделаешь ты, это сделаю я. Случись все чуть раньше, хотя бы до того, как мы пленили дракониху.. я бы закрыл глаза. Теперь не могу.

Мэр положил механическую руку на пианино и отыграл четыре злополучные, четыре исключительно свои ноты: та-та-там-там..

Хюгге опять дернулся. В последнее время он напоминал слабо раскачанный маятник, ударяющийся о стены коробки и не находящий места для дальнейшего разгона, хотя движения задумал грандиозные – де-факто получалась просто безумная чахоточная судорога.

И почему никогда нельзя обойтись без выбора?

Попадамсу хотелось, чтобы решение просто нашлось само собой, потому что старика рвало изнутри, разделяло на две пропорциональные части: может, черную и белую, может – светящуюся и поблекшую, а может и вовсе на две идентичные, кто же разберет, посмотреть невозможно. Но части эти боролись, бросались друг на друга, ведь каждая из них негодовала от присутствия другой, а Хюгге – просто наблюдающий за этой схваткой и пока ничего не могущий сделать – удивлялся тому, что одной из этих частей вообще нашлось место в его душе. Но факт оставался фактом, желание вцепилось в пережитый ужас, и этот клубок хитросплетений катился по тропам сознания старого Хюгге, оставляя там неизлечимые, белые – а может и черные, а может и светящиеся, а может и поблекшие – следы, подтеки краски сознания.

А тут еще эти новости про Прасфору.. нет, он не мог, правда не мог такое сделать – наверное, не простил бы себя, хотя, как знать. Приходится жертвовать – как тогда, много лет назад. Но пожертвовать племянницей.. все равно, что вернуться в лохматую древность, когда на алтарях приносили человеческие жертвы.

Но, с другой стороны, есть шанс все решить без лишних проблем.. есть ведь?

— Я подумаю, – шепнул Попадамс. – Я правда подумаю.

Когда тот ушел, шатаясь и врезаясь в углы, Кэйзер отыграл еще несколько нот и, подождав, направился к магическим платформам, гася за собой свет – темнота начинала обволакивать сознание, успокаивать мысли.

Мэр шагнул на платформу, дернул рычаг – задребезжали шестеренки. Мысли текли кисельной рекой, выплескивающейся за свои молочные берега..

И тут кто-то будто бросил в нее камень.

Кэйзер сам не понял, как услышал удар ботинка о платформу, чье-то присутствие прямо за спиной. Мэр резко повернулся – звук сменился ударом металла о металл.

За спиной стоял один из рабочих – тех, что копошились внизу, на невообразимой глубине, – с ножом в руке. Нож только что ударился о металлическую руку Кэйзера, и не повернись тот вовремя – вошел бы куда надо.

Рабочий ошарашенно таращился на мэра, не в состоянии резко придумать плана «б». Только сказал:

— Так нельзя. Она говорила..

Закончить не смог, ведь Кэйзер схватил его металлической рукой за горло сжав сильно, но так, чтобы рабочий еще дышал. Нож выпал из рук и со звоном ударился о камень спускающейся платформы.

— Нет, – проговорил мэр. – Я не позволю, не сейчас. Никому не позволю – знаю ведь, что ты не один, так?

В ответе Кэйзер не нуждался – видел в потерянных лазах рабочего.

Мэр сжал механическую руку с полной силой. Отпустил рабочего, замертво свалившегося на платформу, уже опустившуюся на нижний ярус горы.

Кэйзер направился совсем не туда, куда собирался изначально – планы резко изменились.

Прасфора еще никогда так не радовалась свету магических ламп, пускай слишком ярких и дурманяще-желтых, будто создающих настолько сладостный уют, что тошнить хочется – чересчур уж приторно.

Тедди отвел девушку в большие обеденные залы, куда, при желании, могли влезть все горожане, даже из равнинного Хмельхольма – по крайней мере такое ощущение складывалось благодаря удачному расположению длинных скамей и правильной игре света. Сейчас в обеденном зале не было никого, и эта пустота, видимо, еще сильнее расширяло пространство – тишина висела такая, как ни странно, звонкая, что удары ложкой о глиняную тарелку с картофельным супом казались звоном огромного гонга. Прасфору это слегка смущало, и каждый раз, когда ложка ударялась о тарелку, девушка замирала.

Суп был.. вполне себе ничего, только в «Ногах из глины» его обычно подавали в буханке круглого ржаного хлеба, а не в тарелке. Не то чтобы в Прасфоре проснулся внутренний снобизм, который даже со стенок ее сознания с трудом можно было наскрести на маленький пузырек – просто девушка всегда, уже автоматически, оценивала блюда. Когда мечтаешь готовить на кухне, но не можешь там находиться чисто физически, приходиться выкручиваться и проламывать иные пути, тренироваться на.. вкусе.

Первое время, когда они только пришли в зал, Тедди-Теодор молчал, как выкопанный из могилы мертвец – в принципе, его непонимающие глаза и напоминали неживые, словно отсутствующие.

Ела Прасфора с аппетитом, но с большой неохотой – просто стеснялось, что все так громко, и что она наверняка ест слишком быстро, и выхлебывает суп с ужасным звуком, и вообще, пора остановиться, со стороны она выглядит хуже обычного.. металлический рой опять жужжал в голове.

Девушка отложила ложку – еще и по той причине, что, в конце-то концов, хватит жрать, ты и так скоро будешь шире зеркала – ну, может и не шире, но ты точно не самый красивый человек во всех семи городах. Вот это – факт, так что будь любезна, знай меру.

— Так что ты знаешь о грифонах? – вновь спросила она.

Тедди, словно выпивший то, что в его возрасте обычно не пьют, медленно поднял голову, собираясь с мыслями. Прасфора очень даже могла его понять – она бы тоже не особо рассказывала обо всем направо и налево незнакомой – и не самой красивой! – девушке, которая непонятно как ворвалась на кухню и разгромила все, а убирать потом это далеко не ей.

Попадамс вздохнула и полезла за тетрадкой Альвио, бухнув ее на стол – звук, усиленный пустотой, взорвался в пространстве.

— Это тетрадка моего хорошего друга, – она щелкнула ремешком и начала листать – в глазах Тедди блеснул интерес. Как просто, подумала Прасфора, оказалось расшевелить ребенка, – если тебе интересно в деталях, то не совсем друг.. точнее, сейчас – точно друг..

Юноше, видимо, было без разницы – какие отношения, когда перед глазами такие интересные, таинственные, сменяющие друг друга черным калейдоскопом, быстрыми штрихами туши, картинки.

— Он.. ну, ему бы точно не понравилось, если бы я сказала, что он волшебник, так что скажу, как он любит – он драконолог.

Тедди отвлекся от тетрадки и уставился на Попадамс.