Големикон

Проморгавшись, Прасфора наконец обратила внимание на Тедди-Теодора – тот молча стоял рядом, закрыл дверь на кухню и потирал плечо. Во взгляде его плескались тяжело-стальная укоризненность и детская, розовато-мыльная растерянность.

— Вот только не это, – зажмурилась Попадамс. – Вот только, нестабильность побери, не это.

Она подняла руку, как бы приветствуя юношу, и спросила:

— Я ведь очень сильно все разнесла, да?

— Ага, – сухо признался Тедди-Теодор

— Почему именно кухня, – буркнула девушка. – Послушай, прости пожалуйста, это мои.. эээ, проблемы, что-то типа болезни. Но мне очень нужно найти Хюгге Попадамса, а то я, скажем так, заплутала.

Услышав о Хюгге, юноша посветлел, но тут о себе дал знать желудок Прасфоры, яростно потребовавший срочного перекуса, а желательно – такой трапезы, чтобы любой правитель и гастроном-придира обзавидовался бы.

— Может быть, сначала стоит поесть? – предложил Тедди Тминн, особо близко все еще не приближаясь – так, на всякий случай.

— С учетом того, что я устроила погром и явилась из неоткуда..

— Но вы ищете Хюгге, – перебил Тедди-Теодор. Прасфора аж вздрогнула оттого, что к ней обратились на «вы» – только сейчас девушка осознала примерный возраст своего собеседника. – Значит, все должно быть хорошо.

Он замолчал, набираясь смелости:

— Простите.. у меня очень неудобный вопрос..

— Неудобней того, что я натворила, быть ничего не может.

— Как вы оказались на кухне? У нас всего один вход.

— О, ошибаете.. ошибаешься, – Попадамс даже улыбнулась. – Это очень долгая и не очень приятная история. Там темно и..

Девушка замолчала, вспомнив щекочущий сознание мрак, бесконечно-белые черепа, пронзающие терпкой пустотой глазниц, обволакивающие слова дракона и огромный скелет..

— Скажи мне, – Прасфора перешла на полушепот. – Что ты знаешь о грифонах?

Пианино казалось Хюгге таким тяжелым, словно сотканным из небосвода, таким массивным, что мощные плечи атлантов не выдержали бы, треснули. Положив руку на черный корпус – клавиши Попадамс трогать даже не собирался, – Хюгге почувствовал, как его пробирает диким холодом, а все тело тяжелеет, и он вот-вот упадет, провалится в никуда – металлическое, гулкое и морозное.

На лице Кэйзера в скользящем танго переливались тени и свет, придавая скулам мэра невероятную глубину, такую, будто лицо само по себе становилось бездной, края которой не видно – различаешь лишь темноту, почти физическую и нашептывающую о том, что за ней спрятано нечто большее, как минимум еще большая тьма, и даже свет не осмеливается заглянуть туда, на самое дно.

Хюгге старался особо не думать о драконихе. Годы назад они – страшно подумать, что он тоже участвовал в этом! – совершили страшное, а ведь теперь все может стать еще хуже, но мэра это не останавливает, и он.. он опять предлагает приложить к этому руку.

И все бы ничего, но внутри Хюгге Попадамса проснулось то, чего он никак от себя не ожидал: желание сказать «да», поддаться порыву и повторить то, что обещал себе никогда не повторять, пускай и в любой другой форме. Это желание вернуться к работе гложило его, отгрызало половину души, а вторую половину обгладывала совесть, никак не ожидавшая таких мыслей и желаний.

Краем уха Попадамс слышал фантомную мелодию, словно саму по себе летавшую с клавиш. Только четыре протяжные ноты в мрачной тональности: та-та-там-там..

— Без тебя все идет куда медленней, – признался Кэйзер, не сводя взгляд с залитым восходящим, по-детски желтым солнцем горных пиков. – Мы бы уже давно решили половину проблем..

— Кэйзер, – Хюгге смотрел прямо на пианино, не поворачивая головы к мэру. – Зачем тебе все это? Неужели..

— Затем, – понизил голос мэр Хмельхольма, – что только тогда все перестанут сравнивать меня и его, перестанут автоматически привязывать его имя к моему, его заслуги к моим – я не мой дед, Хюгге, я не Анимус, я лучше его. И есть только один способ доказать это так, чтобы все наконец поняли после стольких лет.

Попадамс вздохнул – про себя – и вспомнил времена, которые спазмом сдавливали его мозг, но при этом отдавали такой приторной ностальгией и намеками на парадоксальное счастье, что Хюгге подергивало, как намагниченного. А ведь и тогда Кэйзер говорил то же самое, просто вектор, по которому мэр шел к единственной желанной цели, был слегка иной – другие, но такие же ужасные средства, те же последствия.

Хюгге Попадамс хотел вспомнить об этом, даже рот открыл, но замолчал. Окутанный изломанными тенями силуэт мэра отталкивал мысли с такой силой, что те шарахались прочь.

— Я вновь хочу сделать тебя своим адмиралом, Хюгге, напомню еще раз, – Кэйзер, пошевелив механическими пальцами, наконец повернулся к собеседнику лицом. Блеснули золотистые эполеты на темно-синем мундире. – Подумай над этим предложением. Поверь, есть люди, которые.. в грядущей ситуации убили бы за такой титул.

Седая бровь Попадамса кривыми пируэтом взмыла вверх – вот это уже ему совершенно точно начинало не нравиться. К тому же, бедная его племянница..

— Но мы делаем то же, что и тогда! Кэйзер, ты ведь понимаешь, что это ужасно.

— Но тогда тебе нравилось.

— Тогда я этого не осознавал! Да и никто из нас не осознавал – ты ведь сам прекрасно знаешь, что только видя последствия, понимаешь, что натворил. Будто поднимаешься надо всем, взлетаешь, и наконец-то можешь разглядеть те мелкие, белоснежные кости..

Попадамса передернуло. Его вялая, полу-иссохшая бородка пошла рябью.

Кэйзер, наоборот, лишь улыбнулся.

— Взлетаешь.. отлично сказано, Хюгге. По-моему, это уже похоже на согласие.

— Нет! – руки Попадамса дернулись, собравшись подняться, но передумали. – Мне нужно подумать. Определенно точно нужно подумать.

— Подумай, – мэр махнул механический рукой и сел на стул около пианино. – Кстати, твоя племянница.. мне рассказали, что она нашлась. У нас на кухне.

Хюгге ушам не поверил – думал, что Прасфора погибла. Руки задрожали сильнее. Нестабильность, что же он теперь ей скажет..

Кэйзер прочитал вопрос в его глазах и ответил:

— В глубине подземные ходы сплетаются, ведя и вниз, и вверх. Считай, что ей повезло. Но.. ты ведь знаешь, что это значит?

Мэр сыграл пару нот.

— Тебе придется избавиться от нее. Она знает – она видела. И не упрекай меня в жестокости – ты прекрасно понимаешь, чем чреваты даже самые небольшие ошибки, когда все готово.

— Кэйзер, ты просишь меня.. убить собственную племянницу? – Хюгге обмяк, хотел сесть, но вместо этого просто оперся о стену.