Страница 55 из 62
Пока дель Иалд слизывает остатки эликсира, не зная, что его обманули дважды, Валентин едва сдерживает смех: по дороге, в последний раз созерцая тусклое солнце этого мира, он позволил себе выпить карнавального вина, возможно – чуть больше, чем требовалось. Валентин вспоминает свою просьбу к старому алхимику: приготовить снадобье из горьких трав под видом эликсира, тайну которого – Валентин знает, в Праге ему нашептал это не столько старый алхимик, сколько древние мостовые, – не отыщут еще тысячелетия. Дель Иалд, ведомой гордыней, рожденной из тьмы невежества, не поверил словам юного Валентино, зато поверил другим словам – колдовским, как ему казалось. Так и злой творец в желании заполучить все не получит ровным счетом ничего: свет прозрения, заключенный в книге, настоящей книге, которую он, Валентин, держит в руках и дрожит, будто где-то под переплетом бьется сердце мудрости, станет для него таким же желанным, но ложным эликсиром.
Держит первую книгу. Первую из многих.
Значит, все верно. Значит, он, Валентин, закончил странствие длиною в жизнь. Хватит скитаться – пора действовать. Пророков сменяют типографщики. Время разжигать огни самостоятельно, а не красть их у богов.
Значит, пора прощаться с этим городом.
Он подходит к остолбеневшему Валентино. Шепчет: «Прощайте. Последняя просьба, услуга за услугу, все как принято в Венеции – заберите эту книгу из моих мертвых рук». И, не замечая суеты – стоны дель Иалда и крики пьяницы-типографщика, попытки Софи вырваться и немое шевеление губ Валентино, – покидает церковь; проходя под часами с алхимическим солнцем, чувствует их жар, но трактует по-своему – это жар мудрости, согревающего света Полноты; а он, проводник этого знания, выдергивающий обреченных узников из тьмы пещеры, примет судьбу Сократа, но добровольно – кончилась пора задавать вопросы «Что есть это?» и ждать ответов, пришло время афинского суда, кивков, соглашений и примирений с бешеным миром, с миром-тюрьмой, ключ от которой двояк: одна его часть, золотая, зовется знанием или мудростью, другая, покрытая черной ржавчиной, – смертью.
Но он не даст судьям победить. Он – стамбульский фокусник; он задаст еще сотни вопросов – и воспламенит сотни умов. Как много городов ждет его. Как много книг. Как много знания – и душ, скучающих по нему. Чувствующих необъяснимую пустоту внутри. И там, среди них, возможно, он найдет свой очаг – обязательно найдет. Обеты кончились. Старая жизнь погибла. Она была большей тюрьмой, чем мир подлого творца.
Нет больше карнавального шума и суеты: Венеция провожает очередного странника, и с Валентином вновь говорят ее трещины, напитавшиеся прошлым и будущим; снова шепчет вода – поет колыбельную, и Валентин невольно замедляет шаг, чтобы послушать город, чтобы подольше посмотреть в алхимический Меркурий его красных черепиц, в воде кажущийся всполохами далеко божественного света, проникающего даже сюда, во мрак гниющего творения. В Стамбуле, юнцом, читая книгу трех мудрецов, Валентин думал, что, окажись он на пути к спасению через знание, перед ним появится лестница из чистого света, и по ней он взойдет на небеса; то же думал он, найдя переводы Платона, и только после долгих разговоров с европейскими университетскими учителями понял: не будет никакой лестницы, не запоют ему обитатели Полноты. Зато будет спокойствие, умиротворение и, наконец, – свобода чистой души, пронесшейся через все порочные планеты и вернувшей им все грехи, данные при рождении. Странник вернется домой, к космическим пределам, к родине всякой мистики, воспетой многомудрым Василидом, чье зрение пробивало реальность насквозь, – кто из смертных зрел так же далеко? И кто из них, этих подлинно зрячих, получил заслуженную свободу и не менее заслуженный покой?
Валентин получит. Умрет своей смертью – не здесь и не сейчас. А пока..
Валентин крепко держит книгу. Подпевает колыбельной трещин – словами той, что пела в детстве мать. Теперь ему можно. Перед глазами проносится пожар, и ослепление мудрецов, и годы странствий, и все встреченные чудаки и гении, гении и чудаки; а холодная вода лагуны шипит все сильней и сильней. Быть может, правы любители волшебных историй, и там, в глубине, ждут сладкоголосые русалки, настоящие повелительницы этих мест, давно заполучившие власть что над дожами, что над купцами, что над художниками? Какая разница.
Он наконец доходит до открытых вод лагуны. Кладет книгу на доски причала – вслушивается сперва в собственное пение, потом в шум воды, а потом и в крики Валентино. Еще немного, и он настигнет его.
Валентин перестает петь. Кладет руку на книгу. Не сняв одежды, прыгает в холодную воду; плывет, сколько может, подальше от берега, чтобы все выглядело.. правдоподобно. Тогда Валентин вспоминает слова, которым три мудреца учили его дольше прочих; слова, поднимающие в небо, дарующие силу джинна-путешественника, проходящего сквозь грани миров. И Валентин произносит их – громко, отчетливо.
Кажется – ничего не вышло. Но сомкнувшаяся над ним чернота подводного царства, этого первородного мира, вдруг сменяется ослепительным светом: сначала белоснежным солнечным, потом алым алхимическим, а после призрачно-голубым. И свет этот несется через звезды, небесные сферы, от эона к эону, до самого верха – или до самого низа? – и ищет все освободившиеся души и потерянную несчитаное время назад мудрость, все еще плачущую о помощи; свет все ярче, ярче, ярче, и вот через него проступает петушиный гребень, и вьются змеиные кольца, и тянутся незримые руки..
А потом звуки сменяются слишком человеческими: смех, ругань, лай собак, детский плач, скрежет телег. Холодно – должно быть, Валентин голый. Улыбается – значит, ему поверят, значит, подумают, что воды похоронили его. Он знает: может открыть глаза и увидеть Стамбул, или Кёльн, или Париж, или Рим, или Милан, или Вену, или любое другое место на земле, куда занесли его волшебные слова и жажда открывать правду о мире. Но просто улыбается и вслепую идет на звуки толпы, зная, что семена – его книги – еще только должны быть посеяны, рано им прорастать; зная, что в каждом городе найдется несчастный возлюбленный или алчный типографщик.
Зная – больше не будет один. И вскоре найдет сердца, бьющиеся в его ритме, а с ними – общий очаг.