Ртутные сердца

— Потому что мое обещание разлито под вашими ногами. – Странник Валентин ухмыляется. – Вы разбили то, что я обещал вам в качестве платы за услугу. Которую, впрочем, вы и не оказали. Так что поделом. – Заметив, как дель Иалд меняется в лице, Валентин быстро добавляет: – Очаровательно, правда?

Не верю глазам: дель Иалд, этот колдун, могущественный властитель, как ему думается, чужих судеб, падает на четвереньки и кричит:

— Нет, нет, нет! – А потом начинает слизывать эликсир с пола: режет язык об осколки стекла, но не останавливается.

Странник Валентин молча улыбается, а мы наконец вновь обретаем возможность двигаться. Первое, что я делаю, – кидаюсь к Софи. Но останавливаюсь.

Уже знаю, как все закончится. Не здесь, не сейчас.

И не тайным венчанием.

Никогда не думала, что отец может выглядеть так жалко.

Он режет язык об осколки стекла, лакает, как заколдованный зверь из его же страшных сказок, расплескавшуюся вечность, силу, знание, талант – или что еще он видит в этой мутной жиже? – а я вспоминаю, как однажды застала его пьяным; может, то была единственная слабость за всю его жизнь. Тогда он так же ползал на четвереньках в обеденной зале, где любил проводить особенно темные и долгие вечера – почему-то не запирался ни в кабинете, ни в комнатах, где орудовал красками и ядом, – и просил прощения у Софии, у моей матери, как кошка ласкался к ее невидимым ногам, а потом кричал на нее, кидался колдовскими словами и снова о чем-то молил. Больше никого в зале не было. Слуги, как водится, молчали. А я стояла в дверях и, еще маленькая, верила, что сейчас появится призрак матушки – наконец впервые увижу ее! – и положит бледные, похожие на студень – так пугала меня Франсуаза – руки отцу на голову, и будет ласкать его, шептать нежности, пока он не успокоится, не уснет в ее объятиях.

Тогда это было проявление чувств – отец редко давал им волю, но в тот вечер весь состоял из них. Теперь же это простая слабость. Я вдруг вижу, как он постарел, хотя тщательно это скрывал – то ли колдовством, то ли косметикой, заказанной из Парижа, а может, всем вместе.

Я кидаюсь к Валентино, но не могу сделать шагу. Все еще черное колдовство? Нет, это крепко держит меня пьянчуга – хотя бы не трогает где не положено, – а Франсуазу, пытающуюся помочь мне, держит бледный священник. Он, кажется, вот-вот упадет в обморок.

Отец не замечает ничего. А Валентино будто не слышит моих криков – стамбульский странник Валентин подходит к нему, говорит что-то полушепотом и уходит, сжимая книгу. Мой Валентино миг стоит, точно каменная статуя, но вот статуя оживает – от любви, из долга, ради мести? – и кидается следом, позабыв обо всем. Другая на моем месте осудила бы. Отвергла. Но слишком долго я была заколдована. И пусть теперь полотно моей жизни – а кто есть Господь, как не величайший художник, мешающий все краски мира с сиянием звезд, изображающий то горы и равнины, то чуму и войны? – запачкала густая чернота, и небосвод потемнел от туч, и заиндевели все дивные розы, а вода в прудиках заледенела, и погибли, оплакивая друг друга, лебеди, я все же вижу еле различимый свет вдалеке. Такая любовь не кончается так просто. Ни в жизни, ни в сказке.

Потому, когда пьянчуга и его дружки, помогая шипящему от боли отцу, ведут меня и Франсуазу в особняк, я не перестаю улыбаться; улыбаюсь, даже когда отец, простонав: «Как ты могла», запирает меня в спальне, а Франсуазу – в кухонной подсобке, требует отыскать к самому раннему утру пряности, айву и финики, да так, чтобы они были в достатке на кухне ко вторым петухам, – какие петухи в нашем городе, кроме немых металлических, следящих за силой ветра? Улыбаюсь я, даже оставшись наедине с собой, наблюдая за гуляющим городом из окна темницы, – не заколдованная, не похолодевшая, но так и не ответившая отцу в лицо: «Как ты мог?» – я сказала это только за дверью, но повторила так много раз, что воздух, кажется, пропитался этими словами; слышат их и мыши, и букашки, и незримые духи, если не врут священники и уличные фокусники и они – благие и демонические – взаправду существуют.

Что бы на это сказал мой милый Валентино?

Что я – не предмет мебели, коим пользуется все семейство.

Нет, не семейство даже: один только отец, считающий, что благостный мир – тот, какой видит он; мир, изрисованный отравленными красками; мир без улыбок и свобод, зато с колдовством, наделяющим властью, – что, если моя свадьба для него просто очередное алхимическое таинство, открывающее путь к секретам вековечных звезд? Зачем я нужна ему взаперти, с мужем, созданным, как нашептала Франсуаза, искусством алхимии? Что он хотел бы от меня, как использовал бы? Не понимаю. Какой ему прок? Я – не волшебный эликсир. Не подарю ни вечной жизни, ни таланта.

До конца дня меня лихорадит. То проваливаюсь в сон, то просыпаюсь, глубоко дыша, – кажется, что милый Валентино держит меня за руку, но это просто я цепляюсь за одеяло. Снится холодное отражение-русалка, смеющаяся мне в лицо; такое же холодное платье, в котором я встречу новую, не менее холодную жизнь; и безликий жених, этот, стало быть, алхимический гомункул, взращенный отцом где-то в тайных подвалах, неумело одетый по последней моде и разрисованный криво, без вкуса: улыбка – мазок черной краской, глаза – две непропорциональные точки.

Так мучаюсь до утра. Просыпаюсь еще затемно: сон как рукой сняло. Лежу, вслушиваясь в звуки: кричат на улице последние гуляки, шумят слуги, готовясь к свадьбе, и где-то наверняка раздает приказы отец, пришедший в себя. Я готова к любому исходу, однако знаю, что так все не может закончиться.

А потому просто улыбаюсь, когда дверь с грохотом открывается – и я наконец просыпаюсь по-настоящему.

Словно от вечного колдовского сна.

Говорить непривычно. Думал, будет сложно даже с простейшими словами, получится лишь бессвязный волчий вой, искаженный сводами темной пещеры, откуда спаслись только избранные, узрев свет знания – не костра, что рождает тени на стенах, а самого солнца. Но вот он, Валентин, говорит первые за пять лет слова – и удивляется только позабытому звучанию голоса, низкому, теперь почти гортанному. Так, наверное, дель Иалд – никакой не повелитель архонтов, не хранитель ключей от темной клетки бренного существования, даже не чародей, – представлял себе битву Востока и Запада.

Но битва оказалась слишком мимолетной.