Страница 52 из 62
За алтарем стоит полненький бледный священник, брат типографщика Мануцо. Обтирается платком, как и когда я говорил с ним в первый раз, моля вспомнить старые законы Венеции; когда напоминал, что церковь не может воспротивиться истинной любви, ибо любовь идет от Бога, нельзя навязать ее, купить, как рыбу на рынке. И он, сердобольный и нежный, согласился, пообещал тайно обвенчать нас в день карнавала, не дожидаясь ночи, но мы должны явиться сами и привести двух свидетелей – раз уж мы чтим старые правила, – чтобы души наши были чисты и перед церковным законом, и перед всевидящими ангелами.
Он не подвел. Не обманул. При виде нас раскинул дрожащие руки в стороны и прошептал что-то. Не услышать, даже не прочитать по губам. Но, кажется, это «скорее».
Мы спешим к алтарю; могут ли в день карнавала из-за скамеек повыскакивать ангелы и черти, ряженные в человеческие костюмы, и утащить нас в места, коими угрожают самые суровые священники, забывшие вкус земных удовольствий? Я наконец вижу плачущую Франсуазу – свидетельницу нашей грядущей свободы. Но где же странник Валентин? Неужели.. моя последняя просьба оказалась чрезмерной?
— Ох, милая моя.. – шепчет Франсуаза, хватая Софи за руку.
Я смотрю на священника. Он нервно сглатывает.
— Святой отец, скорее, обвенчайте нас, – говорю так быстро, что сам не разбираю слов. В ушах звенит – может ли оказаться, что кровь обернулась ртутью и сердце, этот простейший алхимический механизм, гоняет ее по телу, поднимает температуру? – Выполните, что обещали. Мы здесь, в день карнавала..
— Но.. – он сглатывает, обтирает лоб расшитым платком, – но где же ваш второй свидетель?.. Есть правила, синьор Валентино, и правила эти приходится соблюдать, даже когда мы идем против правил, – такова жизнь церкви, даже нет, такова жизнь..
— Вы спрашиваете меня? – начинаю злиться. На меня действуют собственные ртутные испарения? Таинственная трансмутация, начавшаяся в день, как я повстречал странника Валентина, который подвел в самый ответственный момент? Но.. обязан ли он был не подводить? – Быть может, он заплутал в веселье карнавала. Быть может, не придет вовсе. Прошу, скорее! Пути назад нет. Мы уже в церкви. Или же вы хотите, чтобы я заплатил вам? Просто скажите, это Венеция, здесь..
— Нет-нет. – Священник отшатывается от меня так, будто я предлагаю ему отрезанную голову святого. – Хорошо, однако знайте, что брак ваш не будет совершенным в глазах..
— Он будет совершенным в наших глазах, – перебивает Софи. – И в глазах всех на нас смотрящих. Прошу вас, святой отец, просто сделайте это.
— Святой Марк, – вздыхает он. Последний раз вытирает лоб, прячет платок. – Возьмитесь же за руки..
Мы слушаемся. Как не послушаться? Чувствуем тепло друг друга, но не слышим ни всхлипов Франсуазы, ни молитв: к каким святым он обращается, кто покровительствуют браку во имя настоящей любви, но против всех общественных правил – должно быть, только сам Господь и все его ангелы, даже павшие. И в этот миг, растянувшийся – опять играет время! – до бесконечности, в миг одновременно священный и греховный, все вдруг рушится, даже своды церкви, кажется, шатаются, подожженные огнем солнечного циферблата. Раздается крик:
— Стойте! – голос до боли знакомый. Где я его слышал? – А ну вы все, сучьи дети, развернулись, раз-два-три! Никакого венчания не будет: ни тайного, ни явного. Попались, ха-ха!
Мы оборачиваемся – хотим понять, что происходит. Раньше всех догадывается священник – сглатывает и полушепотом произносит: «Братец..»
У входа в церковь стоит, пошатываясь, краснолицый типографщик с бакенами – черный балахон, баута в руках, засохшая кровь под носом. Это его я ударил сегодня! Это он тянул руки к моей Софи! Он, пьяный – видно по взгляду, по красноте лица, – смеется, полусогнувшись, а из-за его спины выглядывает бледный Мануцо, смотрящий куда угодно, но не на нас. Крестится. Неужто разболтал против воли, после криков и угроз пьяницы?
— Предатель! – кричу ему. Не в силах больше молчать. Не сейчас.
— Валентино. – Софи сильнее сжимает мою руку. Пытается успокоить.
— Не предатель! – кричит типографщик с бакенами. Как хорошо, что я так и не узнал его имени, – такая свинья его недостойна. – Нет, вовсе не предатель, а достойный венецианец, хороший приятель, но, как оказалось, плохой собутыльник!
Он делает несколько стремительных шагов в нашу сторону. Пошатывается. Отвешивает издевательский поклон Софи.
— Что, милая, не любите, когда вас трогают чужие? – заливается хохотом. – А тебе, – тычет он пальцем прямиком мне в грудь. Я тяжело дышу. Руки напряжены. Но молчу, ничего не делаю. – А тебе я говорил, что получишь у меня по заслугам! У нашего Мануцо язык-то без костей, он все-все выдал после пары бокалов вина и еще тройки моих метких слов! С братом у них друг от друга секретов нет! А ты, сучий сын, предатель, ты..
Не в силах найти больше слов, он плюет мне в ноги. Поднимает голову, смотрит в потолок. Кричит, словно обращаясь к небу:
— Святой отец! Святой отец, будьте хорошим братом моего приятеля Мануцо, кончайте это представление! А еще лучше – выпейте с нами и благословите меня этой ночью уединиться с молодой девицей.. Хотелось бы, конечно, с этой милой пташкой, но..
— Я.. – голос священника дрожит. Он только вытирает платком лоб. Руки трясутся. – Позвольте, но как так, синьоры, прямо в церкви..
Я собираюсь крикнуть непотребство типографщику с бакенами, толкнуть его, повалить – не должно составить труда – и выпроводить вон, но не успеваю. Слышу его голос – и инстинктивно, как мышь перед хищником, замираю. Должен был догадаться – разве могло все кончиться иначе?
— Как очаровательно, – смеется дель Иалд, входя в церковь. Пару раз хлопает в ладоши. – Какое представление! Какая смелость! Из всех вас вышли бы прекрасные актеры. Даже из вас, синьор Мануцо, да-да, не дрожите вы так. – Проходя мимо, он дружески хлопает его по плечу. Мануцо оседает на пол.
— А, синьор дель Иалд! – Типографщик с бакенами улыбается, разворачивается, отвешивает поклон ему. Чуть не падает. – А вот и вы..
— Просто молчите, свинья, – тон его не терпит возражений. И типографщик сглатывает. Неужели голос этот уже наполнился колдовством – что же будет, когда дель Иалд обратится к нам с Софи? – Спасибо за сведения. Я заплачу вам, как обещал. Но вы позволяете себе слишком много. Позорите честь – свою и моей дочери. Вы же не хотите, чтобы ваши руки или язык отсохли в мгновение ока? Или чтобы отсохло кое-что еще?
Он тыкает пальцем с перстнем ниже пояса.