Страница 47 из 62
Старик исчезает в темноте типографии. Валентин закрывает глаза: не желает смотреть на пыльный печатный станок, на мусор, на тусклые комнаты; все здесь напоминает о тьме демиурга, о свете, что тот потушил одним ядовитым плевком, заставив все живое пребывать во мраке незнания, – стоит кому-то хоть попытаться зажечь свечу, хоть тайком, хоть у всех на виду, один из верных архонтов тут же тушит ее и кричит отвратительным птичьим гоготом, созывая легионы карателей, призывая приговорить согрешившего к прометеевой участи. Так и в этой темноте – насколько шумен карнавал и плотны стены типографии, что и здесь не чует, не видит Валентин колдовства? – сейчас он разожжет свою свечу. Что за этим последует – одной мудрости известно.
— Ну вот, – от мыслей отвлекает хрип старика. Валентин открывает глаза. – Вот ваша книжонка. Делов-то: тонкая, непонятная, а главное – платите вы хорошо.
Старик протягивает небольшую книгу, и Валентин аккуратно берет ее в руки. Касается простенького, одноцветного, криво сделанного кожаного переплета, и по всему телу расползается неестественное тепло, взгляд туманится чем-то синим – таковы ли мистические пределы предсказателя Василида? Валентин не замечает съехавших иллюстраций, букв и полей, не обращает внимания на брак, за который любой другой бы накричал, потребовал часть денег обратно, заставил каждого второго обходить проклятую типографию. Валентин читает написанные им слова, видит сделанные его рукой рисунки – знание, готовое стать всеобщим, положить конец вечным человеческим странствиям.
— Как вы растрогались, – только после хрипа старика Валентин замечает, что на глаза навернулись слезы. – Берете или нет?
Валентин кивает. Старик открывает мешочек, пересчитывает деньги. Кашляет.
— Спасибо за доброту. А теперь идите прочь. – Он щелкает дверным замком. Отчего-то невнятно ругается. – Хотя нет, стойте. Совсем мне вскружил голову этот бесноватый карнавал. – Старик вновь шаркает в темноту и возвращается с корзиной. В ней – рукописные листы. – Забирайте. Мне они ни к чему. Вы не просите моего мнения, но я скажу – какая-то глупость. То ли я слишком стар, чтобы понять, то ли почерк у вас дрянной.
Валентин наклоняется к корзине. Достает листы, сверяет с печатными страницами – читает быстро.
— Не доверяете? Правильно, я бы тоже не доверял, – не отвлекается на недовольства старика. Миг, два – Валентин давно запомнил текст почти наизусть – и заканчивает.
Валентин улыбается. Кивает. И, крепко прижав к груди книгу – словно она волшебный хрусталь, который, упав, разлетится мелкими осколками и знание вновь придется собирать по миру, складывать стеклышки в холодные неправдивые слова, – возвращается в шум карнавала. Доходит до канала, все так же не обращая внимания ни на бесконечные игры, ни на пестрые костюмы; а каждый встречный возмущается: «Как можно, синьор, быть несчастным в такой светлый день, наденьте хоть вот эту маску рыжей обезьяны!»
Здесь Валентин встает на колени – пусть все вокруг думают, что это часть игры, – и переворачивает корзину прямо в холодную воду; листы намокают, чернила плывут, мудрость растворяется в первородном океане хаоса, и морские цари, быть может, ведут своих прекрасных дочерей испить ее, раз выдался шанс: тают львы и змеи, тают петухи и люди, тают высшие эоны и пернатые архонты, тают Симон-маг и Валентин-мудрец и вся накопленная мудрость под улюлюканье толпы – радуется она, конечно, иному, но Валентину кажется, будто все ряженые тоже бегут, как дикие звери, испить из источника мудрости, чтобы наконец узреть истину, сорвать маски – не шутовские, житейские.
Валентин, не вставая с колен, вновь прижимает книгу к груди – так бы прижимали пророки свои священные писания, успей они облечь их в пергамент и бычьи шкуры? – и смотрит в свое отражение. Беззвучно открывает рот – отражение повторяет. Делает так несколько раз, будто учится говорить.
Встает. Остался последний пункт. Последнее обещание.
Взглянув на солнце – черепичные крыши вновь горят багровым Меркурием, – Валентин продолжает путь. И когда очередной пройдоха хватает его за руку, тянет поучаствовать в потешной игре – ведь когда, как не сегодня, синьор, такое увидишь в Венеции, вы, синьор, видно, прибыли издалека, там не умеют развлекаться, как у нас, синьор, поверьте, я бывал во многих городах, их праздники – пустышки, жалкие подделки рядом с истинным бриллиантом, синьор, Венецианским карнавалом, – Валентин улыбается и отвечает проржавевшим за долгие пять лет голосом, голосом голема, наконец избавившегося от бумажного свитка с обещанием во рту.
Отвечает «да».
Навеселившись вдоволь, продолжает бесконечное странствие, вспоминая матушку, трех мудрецов, любвеобильную вдову, пражских алхимиков, немецких учителей, французских шарлатанов и всех прочих чудаков и гениев, наделенных частицей хрупкого знания.
Идет к церкви.
Никогда не думала, что моя верная Франсуаза настолько хитра и изобретательна в делах, не касающихся быта. Но, лишь выслушав меня – по привычке охает и ахает, а после долго улыбается, – она тут же придумывает, как все обыграть, и признается, что увидела это в одном из обожаемых спектаклей, куда ходила на сбереженное жалованье. Ее рассказы о постановках сами по себе маленькие представления – болтая о сюжетах, Франсуаза всегда пытается повторить эмоции героев, спародировать их голоса, и все это так живо, так по-простому, что меня саму начинает тянуть в театр; но каждый поход – на комедию ли, на трагедию – оказывается большим разочарованием. Слишком мало мне видится в этом искусства, слишком много – фиглярства. Пока весь город живет театром: зрители, как Франсуаза, обогащаются эмоциями, а устроители представлений – деньгами, – я направляю взор в книги и на картины, ведь там мне открывается – не сразу, а, как и требуется, постепенно – целый пейзаж пестрых смыслов.
Но смыслы эти не помогут мне сбежать к моему Валентино. А вот театральные сюжеты Франсуазы..
Наступает утро карнавала. Я просыпаюсь от легких толчков Франсуазы – она давно не будила меня так; только в детстве, когда я подолгу отказывалась вставать, щурилась, надеясь вновь провалиться в грезы, – мне снились, как я поняла позже, сюжеты картин, которых я никогда не видела: то танцующие грации, то дивные звери в райском саду, то ангелы с лилиями в руках. Теперь же я вскакиваю быстро – даже пугаю Франсуазу.