Ртутные сердца

— Он уже пришел, – полушепотом говорит она. – Сделайте все, как мы договаривались. Вы прекрасно выглядите! Бледненькая, как и надо! Все должно получиться.

Только теперь я замечаю на полу прямо у кровати бесформенный черный сверток. Франсуаза улыбается.

— Да, это оно, – вновь суетится. – Идите же скорее! Скажите, что выспались и решили прогуляться.. Пусть все думают, что так вышло случайно. Мужчины никогда не верят в женские хитрости и списывают все на совпадения.

Я киваю. С помощью Франсуазы надеваю домашнее платье и выхожу из комнаты. Привычная тишина нашего дома пугает – будто море вдруг умерло, его сердце из кораллов и водорослей остановилось. Сперва я шагаю тихо, боясь выдать свое присутствие, но вскоре, вспоминая слова Франсуазы, ускоряюсь – громко зеваю, сильнее топаю ногами и прохожу мимо обеденной залы, откуда доносятся голоса. Замираю в дверях, щурюсь, делая вид, будто пытаюсь спросонья разглядеть отца. Он резко заканчивает беседу с неким синьором.

— Софи! – Отец раскидывает руки как для объятий. – Как твое самочувствие?

— Доброе утро, отец. Прекрасно, я словно заново родилась. – Обвожу взглядом незнакомого синьора. – А это?..

— Ах, если бы родиться заново и вправду было можно, – смеется отец. – Все алхимики бы позабыли об эликсирах молодости, а все церковники покончили бы с собой. Но я бы с радостью переродился. Услышав это, синьор улыбается. У него длинный некрасивый нос, но какие-то слишком добрые глаза; такие я видела только на картинах – да, вот же оно, понятно, почему они так пугают меня: они неестественные, словно написаны бессердечным художником.

— А это.. знакомься, синьор Бальзаме. Лучший кутюрье нашего города. И я как раз хотел приказать Франсуазе, чтобы позвала тебя..

Я вхожу в обеденную залу. Чуть кланяюсь гостю.

— Наслышана о вас, – вру и улыбаюсь. Он улыбается в ответ, подходит, целует руку. Движения дерганые, неуклюжие, взгляд падает то туда, то сюда.

— Ох-ох-ох, чудесно-великолепно-замечательно, что обо мне говорят! – Синьор Бальзаме поправляет длинные кудри. – Но зря вы это упомянули, сегодня мы, да-да, говорим о вас. Готовы примерить свое свадебное платье? Ох, как мне не терпится увидеть его на вас! Но еще больше – увидеть ваши глаза, когда вы поглядитесь в зеркало..

— Я говорил тебе, – ухмыляется отец, развеселенный поведением гостя, – что синьор Бальзаме несколько лет назад приехал к нам из Парижа..

— Синьор дель Иалд, бросьте, что вы все обо мне..

— И как сейчас в Париже? – растягиваю разговор. Пусть поверят, что мне интересно. – Вам наверняка пишут письма. Или вы пишете. Говорят, этот город не отпускает.

— Ах, старая рана! – отмахивается синьор Бальзаме. Вновь суетливо поправляет парик, будто боясь, что тот свалится. – Все то же, все то же, чудесно-отвратительно-бессмысленно! Правда, шепчут, там теперь творятся какие-то чудеса: летают серебряные бабочки.. Но вы сбили меня! Синьорина Софи, готовы ли примерить платье?

Я улыбаюсь. Киваю. Синьор Бальзаме радостно хлопает в ладоши.

— Тогда один момент! – Он выбегает из обеденной залы так стремительно, что чуть не сбивает меня с ног. Когда мы остаемся вдвоем, отец подходит ближе и шепчет:

— Спасибо, что поправилась, надеюсь, тебе действительно лучше. В эти дни решится твоя судьба – и я рад, что ты не противишься. Тут всё как в театре, только актеры играют лучше, а сценарий всегда можно поправить в процессе. Особенно обладая властью. – Он замолкает, задумавшись. – Франсуаза сегодня попросилась повеселиться на карнавале. Ты же знаешь? Надеюсь, ты не заскучаешь – и не захвораешь вновь.

— Правда? – лукавлю я. – Не думала, что у нее останутся на это силы.

— Это карнавал. – Отец пожимает плечами, садится. Я слышу торопливые шаги в коридоре – синьор Бальзаме возвращается. – Здесь все найдут силы. К тому же нельзя нарушать некоторые традиции.

Конечно, я знаю: так она и придумала, моя верная Франсуаза, чья любовь к театру вылилась в любовь к театралу – грустную, неразделенную, короткую, но горячую, как пороховой выстрел; такие не убивают – перерождают. Она сказала мне, что попросит у отца один день повеселиться на карнавале тайно, в черной мантии и белой бауте, и заверила, что ей он не откажет – не отказал, только, шепнула она после, когда мы убедились в надежности нашего плана, долго улыбался и смеялся, хотя не трогал вина; мужское пьянство она научилась чувствовать. Мы и разыграем представление, достойное карнавального дня: мантия и баута ждут меня в комнате, а я..

— Аккуратнее, аккуратнее! – кричит запыхавшийся синьор Бальзаме двум мальчикам, вносящим манекен с платьем. Когда они ставят его, машет руками, требуя удалиться, протирает вспотевший лоб платком. – Ну, что скажете? По-моему..

— Оно очень красивое, – срывается с моих губ прежде, чем я успеваю понять, что сказала. Добавляю уже про себя: «И очень печальное».

Нет, даже самые мастеровитые искусники-модисты не смогли бы создать его без колдовства – неужто отец приложил руку? Холодные серебряные ткани моего – нет, чьего-то чужого, зазеркального! – платья похожи на чешуйки печальных русалок, умерщвленных острыми гарпунами: их лазурная кровь слилась с волнами лагуны, и, должно быть, каждый из нанятых простаков, испачкавшихся ею, проклят – вечно будут трескаться рядом с ним зеркала и сердца, пока не треснет его собственное. Никак больше я не могу объяснить, отчего платье это навевает так много печали – будто клетка для души и всех мечтаний; даже синьор Бальзаме мрачнеет рядом с ним – молча смотрит на меня. Как страшно: вдруг, надев это платье сейчас, я вновь поменяюсь местами с той, что ждет за зеркалом, той, чье сердце – лед, взгляд – стылые воды, губы – северный ветер.

Но выбора нет. Либо так, либо никогда больше не видеть моего Валентино!

Синьор Бальзаме помогает мне переодеться – боится прикоснуться к оголенной коже и накликать на себя все горечи, что сулят печальные русалочьи песни, – и, когда мы заканчиваем, отступает. Ничего не говорит – только охает. Я подхожу к одному из зеркал – делаю всего несколько шагов, но уже чувствую, как платье мешает, стягивает, давит; трудно дышать – это полбеды. Трудно улыбаться.

Зато отцу – легко.

— Ты выглядишь в нем краше обычного, Софи. Вся Венеция должна завидовать твоему жениху. А все кутюрье мира – синьору Бальзаме.

— Ох, бросьте-бросьте! – наконец оживает он. – А вы, Софи, чудесно-обворожительно-прекрасны!

Тогда-то я наконец разыгрываю представление.