Страница 46 из 62
Его научила этому старая вдова, у который в годы странствий по миру он однажды поселился всего на несколько дней, а задержался в ее небольшом особняке в самом сердце Европы на целый месяц. Она носила траур по мужу, как шептались соседи, больше двух лет, и больше двух лет, шептались они же, приглашала в дом молодых мужчин, наутро выпроваживая их с карманами, полными денег, и лицом, светящимся от удовольствия. Валентина она пригласила ради ученой беседы – не смущенная его обетом молчания, накормила ужином, а потом отвела в огромную библиотеку, оставшуюся от мужа, и говорила с ним о магии, боге, устройстве Вселенной и человека так смело и откровенно, как не говорили иные университетские учителя или вельможи, каждый раз представлявшиеся разными именами. Три дня они, отужинав, беседовали в библиотеке: она говорила страстно, размахивая руками, будто желая доказать свою правоту не ему одному, а всему миру, а он писал чернилами на широких листах – она сказала, что захочет сохранить полученное знание в уплату за кров и пищу, – кивал, стучал костяшками пальцев по столу. На четвертый день она пришла к Валентину в спальню и сняла траурную одежду, оставшись нагой. Он посмотрел на нее сурово, как отец на провинившуюся дочь, как учитель на пропустившую экзамены ученицу, но она не поняла этого взгляда и залезла к нему в постель; тело было горячим – от страсти или полученного знания? И когда она попыталась потребовать другой платы – губами, после руками, – Валентин встал, оставив ее в постели одну, оделся и вышел вон. Они не прекратили вечерние беседы, делали вид, что ничего не случилось, но она приходила к нему еще трижды и с каждым разом была все настойчивей, а он, Валентин, продолжал вставать и уходить, вставать и уходить, вставать и уходить. Тогда, отложив вечерние книги в сторону, она спросила: неужели он, не похожий ни на аскета, ни на евнуха, ни на пораженного королевской болезнью, боится признаться ей в чем-то? И он признался большими чернильными буквами: «Я ищу знания. А знание не терпит страстей». Она рассмеялась и, взяв бокал вина – он всегда пил воду в библиотеке, вслушивался в осуждающий шепот книг, – закончила ту беседу одной фразой: «Тогда никакое это не знание. Так, сухая листва – а не крона цветущего дерева».
После тех слов Валентину приснился странный сон – такого яркого не видел никогда, даже в детстве, когда, владея волшебным мечом и щитом, боролся с могучими джиннами и не хотел просыпаться, вновь бегать с поручениями. Он видел всех встреченных за время долгого странствия: и старого алхимика с сыном, и хвастливого университетского профессора, и вдову-искусительницу, и даже тех, чьи лица не узнавал. И все они сидели у одного очага и ели из одного глиняного горшка, и почему-то было так легко и тепло, будто вот-вот и Валентин вознесется до мистических пределов – не нужно ни обетов молчания, ни книг мудрецов, ни причудливых символов. Потом Валентин заметил неугомонных малышей, почему-то похожих на него, и, уже просыпаясь, услышал далекое, неразборчивое слово – нет, все же разобрал его, но заставил забыть. Зато запомнил сон. И – это Валентин понимает теперь, на улицах Венеции, – к нему стремился: своему очагу, своему котелку, своим людям.
Они с вдовой долго не общались, только кивали друг другу, вместе трапезничали, но в библиотеку ходили в разное время. Когда Валентин выходил на прогулку, соседи, явно жалея его, попавшего в лапы «ненасытной паучихи», шептали, что он продержался дольше остальных. Они, соседи, переживали за него – какие коварные планы успела сплести сладострастная вдова? Но планы ее были просты – однажды, не выдержав, она явилась в библиотеку с Валентином в одно время, положила стопку толстых книг, поставила бокал вина и прошептала: «Я больше не могу!» Как бы истолковали это ее соседи? По-своему. Но ночью она не пришла в его спальню и больше не пыталась ни разу, зато возобновила беседы. И в последнюю ночь в особняке, прежде чем продолжить странствие, Валентин сам явился к ней – она не запиралась – и подарил ей то, чего она хотела, оставив спать с хитрой кошачьей улыбкой на лице. В его же голове всю обратную дорогу – вещи он собрал быстро – звенело ее «Я больше не могу». А он не мог больше искать знания, не слушаться своего тела, держать легион жалящих насекомых-страстей в узде. Тогда решил: странствие подходит к концу. Оставалось посетить всего два города. Услышать призрачный шепот трех мудрецов и плеск вековечных вод.
Теперь Валентино, выйдя на нужную улицу, сам повторяет: «Я больше не могу». Ускоряет шаг, стучится в дверь – та ли, или он ошибся, ведь в карнавал все не то, чем кажется? – и ждет мучительно долго. Слышит кашель, ворчание, шарканье, скрип петель. Смотрит прямо в серые глаза старика типографщика, внимательно изучающего его.
— А, – хрипит тот. – Вы не один из этих пузатых чертей. Сжег бы всех их, да какие мои годы.. Зачем пожаловали?
Валентин быстро делает запись. Показывает старику. Тот щурится, молча шевелит губами. Вздыхает:
— А, вы тот самый. Пришли за книгой? Надеюсь, деньги у вас с собой. Проходите. Моя типография сегодня – единственное место во всей Венеции, где тихо..
Старик впускает Валентина. Тут же захлопывает дверь. Откашливается, роется в груде беспорядочного мусора – Валентин даже не вглядывается, не пытается понять предназначение каждого из пестрых предметов, – находит очки, надевает, сверяется с заляпанными бумагами. Поднимает глаза на Валентина. Собирается что-то сказать, но Валентин уже кладет на захламленный стол мешочек монет.
— А с вами приятно иметь дело. – Старик сминает бумаги. Убирает очки обратно в груду хлама. – Предложил бы вам выпить, но все мое вино давно напоминает на вкус протухшую воду, а сладкий кекс из запасов превратился в настоящий сухарь.. Такому синьору, как вы, это, наверное, отвратительно слышать.
— Спасибо, откажусь, – пишет Валентин.
— Я же говорил. – Старик смеется, хрипит. – Не вижу, что вы там написали, но и так все понимаю. Подождите немного.