Страница 39 из 62
Какие могут быть слова? Ополаскиваю руки, встаю у изголовья кровати. Жена старого Исфахняна делает то же самое – убирает таз, встает на противоположную сторону. Смотрю на нее, жду сигнала – она закрывает глаза, бормочет что-то на незнакомом языке, потом, вновь посмотрев на меня, кивает. Мы двигаемся почти синхронно – сам не понимаю, как так выходит. Закрываем глаза моего старого учителя – лицо его, кажется, становится спокойнее и добрее. Улыбка словно оживает.
Когда он помогал хоронить моих родителей – я, беспомощный, как и сейчас, не обросший шерстью звереныш, только рыдал, – то вновь созвал всю семью, и они, Исфахняны, решали вопросы денежные, бумажные; они помогали с гробами, с отпеванием, с посетителями отца, сперва поплакавшими, но после вспомнившими о неоконченных делах. И тогда мой старый учитель сказал – прямо после отпевания, когда я пустыми глазами всматривался в фигуры святых и мучеников; сказал, что правда – в смерти.
Но он никогда не сказал бы, что в смерти – жизнь и радость.
— Расскажите, – я стою, почти не шевелясь, все еще смотрю в лицо учителя, будто он вот-вот сам поведает все мне, заспорит, и мы заведем беседу о философии и науке, о свете и первоначалах, о движении и о природе души, и беседа эта окажется целительной, поможет ему встать на ноги, а мне собраться с силами, – что случилось? Как это было?
— Ему просто стало плохо. – Жена старого Исфахняна вновь ополаскивает руки, умывает лицо над медным тазом, вытирает пестрым полотенцем, лежащим рядом. – Так он сказал всем нам, когда мы окружили его. Сказал, что просто надо полежать, а потом попросил одну меня остаться рядом – и все рассказал. Про вас, Валентино, про эту свадьбу и про.. ох, нет, я не должна вам говорить, но я..
Она тяжело вздыхает. Утирает слезы красивым платком – кажется, мой старый Исфахнян рассказывал, как случайно увидел на рынке и решил подарить, ведь пестрые узоры показались значимыми, напомнили чем-то о пережитых вместе радостях и горестях.
— Нет, я нарушу еще одну его волю, Валентино, и скажу вам. Его отравили..
— Но что за яд, от которого чернеют губы? – я не выдерживаю, перебиваю. Зачем трачу время на слова? И так уже знаю ответ. Догадываюсь.
— Его отравил Игнацио дель Иалд, – заканчивает она. – Он сам рассказал мне это. И просил не говорить вам, Валентино. Но я подумала.. Стойте, куда вы? Не наделайте глупостей, ох, Валентино!
Я отворачиваюсь от кровати, лишь заслышав первые буквы имени этого отвратительного колдуна, губителя всего прекрасного и дорогого мне. Останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы ответить напуганной жене старого Исфахняна:
— Как «куда»? – даже не задумываюсь о словах. Они нашлись сами собой. – Бороться с колдовством. Слишком много его в нашей жизни. И слишком мало в ней стало света.
Я миную толпу шумных родственников, успеваю потрепать по кудрявым волосам Ачика, даже улыбнуться ему, но на улице вновь забываю о городе настоящем и окунаюсь в город прошлого: слышу слова учителя, сказанные однажды отцу, как всегда веселому, но задумчивому в разговорах со старым Исфахняном. Тогда я, думая, что узнаю больше о себе и других, часто подслушивал их беседы после уроков, притаившись под дверью отцовского кабинета, где теперь сам сижу в свете масляной лампы. Отец спрашивал о моих успехах, а старый Исфахнян, вопреки моим ожиданиям, смеялся и говорил: «Он весьма уперт, ваш Валентино, и пусть это не идет ему на пользу сейчас, когда он не готов менять ошибочные суждения и представления о мире, потом, стоит ему чуть подрасти и подучиться, и он свернет горы, потому что не остановится на полпути – это ли не качество настоящего ученого или поэта?» Отец смеялся в ответ, хвалил старого Исфахняна за его чудесные уроки и славные речи. Потом, в последние месяцы перед смертью, он признавался, что тоже порой слушал наши беседы краем уха. И никогда не рассказывал о происходившем за дверями кабинета мне. А я морщился, слыша о поэтах, и наполнялся необъяснимым теплом, когда старый Исфахнян сравнивал мою упертость – которой я, впрочем, тогда не ощущал – с истинной ученостью; лелеял надежды, что так и будет и наши маленькие споры в окружении книжных шкафов перерастут в мои споры со всем миром: в новых теориях, переписках, книгах и университетских выступлениях. Тогда я хотел с этим миром бороться. А теперь хочу примириться с ним, неумолимо толкающим меня в колдовское болото, откуда нет выхода – оно утягивает все глубже, и, кажется, я так увяз, что никто не сможет подать спасительной дубовой ветви: слишком слаба будет моя хватка, и мир алхимиков, магов, шарлатанов и отравителей с хищным бульканьем поглотит меня, похоронит на самом дне; сперва – душу, потом – тело.
О проклятый дель Иалд! Я больше не в силах терпеть его колдовскую власть – ноги сами ведут к нужному особняку: может, он уже ждет, может, это часть хитрого плана, а может – осечка и он, ничего не подозревающий, одурманивает очередного художника, а потом отравляет его, топит, подсылает убийц; ради чего – неужто так эти несчастные переходят ему дорогу? Хочется выкрикнуть догадки дель Иалду в лицо, обвинить его во всех страшных преступлениях против меня, города, рода людского – в этом бы его, как иных ученых, высказавших слишком много, решивших перевернуть мир с ног на голову ради общего блага и познания, обвинила столетия назад церковь. Но какая-то часть меня – та, что верна науке или колдовским суевериям? – подсказывает: с теми, имя кому Власть, Деньги и Сила, нужно вести себя осторожно. Их, сказала бы матушка, побеждают как в сказках – хитростью и нерасторопностью.
Но я слишком зол, чтобы хитрить. Слишком разгорячен, чтобы медлить.
Только постучавшись в двери особняка, понимаю, что забыл накинуть плащ – оставил его в доме старого Исфахняна; холода не чувствую.
Дверь вскоре открывает та же хищная птица – большие глаза, косматые брови, – что заявилась ко мне однажды ночью. Внимательно изучает взглядом.
— А! – узнаёт. Голос сухой. Слова – отравленные. Почернеют ли мои губы от одного разговора с этим стариком? – Это вы. Шатаетесь по городу вместо того, чтобы думать о порученной вам свадьбе..
— Я..
— Но, – слуга, кажется, не замечает, что я открыл рот, – вам повезло. Всем вам, глухим, немым, попрошайкам и прочему отребью, в последнее время везет. Не знаю, что нашло на хозяина, но он просил пустить вас в свой дом. Придется, правда, дважды отдраивать полы, когда..